Подгорнов.Экспертиза

Про собак

Очень хорошо, что Администрация Президента и некоторые депутаты стремятся сформировать в России систему, где животное должно быть учтено, владелец идентифицирован, а наказание за безответственность будет максимально ощутимым.

Верной дорогой, господа. Но!

Я бы не стал пафосно заявлять, что:

Гуманное отношение к животным прежде всего необходимо для того, чтобы объединять общество, отметила Лукаш. «Это фактически можно приравнять к уважению и любви к родине, к патриотизму», – сказала она. Крайности, на которые идут в отдельных случаях, работают на разъединение, добавила Лукаш.

Сначала инфраструктура и большая работа, а потом эти заявления.

Всё дело в том, что прямо сейчас в регионах на улицах реально опасные для жизни детей, стариков, женщины стаи собак. Они никуда не денутся после красивых слов о гуманности. До следующего трагедии, как говорится. Когда маятник качнется в другую сторону, где люди прочитают про покусанного ребенка и будут требовать варить мыло из собак.

Общество именно что поляризировано. Это факт. Люди видят безнадзорных собак на улицах. Люди читают про трагедии. Кто-то сталкивается с ними буквально каждый день по дороге на работу, в садик с ребенком, при подходе к платформе электрички. Когда депутаты и общественники работают на эту аудиторию и призывают расстреливать собак — они работают с неплохими рейтингами. Они работают с нервом общества, которое каждый день живет внутри нерешенной проблемы.

Поэтому, так важно не говорить «гоп» пока не перепрыгнули.

Всё верно, что нужна ответственность. Всё верно, что нужен учет. Но ответственность нужна не только от владельца, но и от государства. Вот это:

По словам Бурматова, есть серьезная проблема: человек, который сталкивается с бродячим животным, не знает, куда обратиться.

Это быть может куда важней. Это первый слой. Первая линия. Защита от проблемы, которая УЖЕ случилась. Уже много безнадзорных животных в России. Критически много. Уже нужно защитить граждан от них. Нужно социализировать этих животных через волонтеров и приюты. Нужно создать им «среду обитания».

Ответственность человека за выкинутое животное — это второй слой. Это про то, чтобы не множилась первая проблема. И тут тоже нужен механизм, чтобы владелец имел возможность «сдать животного». Обстоятельства разные бывают. Нужно учитывать и этот фактор.

Нужно учитывать много факторов. Большая работа. Простого решения — нет. И к сожалению — нет дешевого решения. Чтобы система работала нужно не скидывать всё на регионы, с их растущим дефицитом бюджета, а оформлять федеральную рамку со стандартизированной программой. Да «пилотная» часть может быть региональной, но масштабирование уже пойдет на всю Россию единой рамкой. Без этого «большого закона» и «больших денег» — все будет на уровне «красивые слова про гуманность пока нет трагедий».

Т.е. нужно достучаться на самый-самый верх и выбить федеральный закон с хорошим финансированием. Мой опыт изучения этого вопроса говорит о том, что полумеры не сработают.

Про ограничения в Интернете

Я уже не раз писал, что погром Интернета – самая опасная для Системы РФ тема. Она сродни пустым полкам в магазинах в позднем СССР, так как информация сегодня – такой же товар (ау, кто не знал, мы живём в информационном укладе экономики). Т.е. это лишение россиян базового товара, как если бы полвека назад пропал хлеб из магазина.

© Толкователь

Логика, что информация — это товар и забирая этот товар у россиян, власть делает их более тревожными — слишком узкая. Это один из аспектов, но, как мне кажется, совсем не ключевой в этом случае.

Запрет Интернета сам по себе стал вирусной новостью, которую невозможно удержать внутри частичного регулирования.

Вот ключевой урок из российских блокировок. Интернет нельзя «аккуратно зарегулировать», потому что сам процесс регулирования становится событием, которое Интернет мгновенно тиражирует. Это уже логика инфраструктурного страха.

Интернет для человека сегодня это не просто «почитать плохие новости». Это связь с близкими и друзьями, это работа и деньги, это банки, это доступ к базовым сервисам, это развлечение, это всё — личное пространство.

Поэтому ограничение Интернета воспринимается не как «запрет соцсети», а как ограничение личного пространства.

Отсюда эффект бумеранга. Государство ограничивает Интернет, потому что переживает, что через горизонтальные сетевые связи мгновенно будет тиражироваться «плохая информация». Нетрадиционная, западная, вражеская. Подставляем нужное.

Но! оказалось, что именно ограничение Интернета и запускает все эти горизонтальные связи на максимальной скорости. Люди начинают беспорядочно писать друг другу: «У тебя работает?», " А что заблокировали?", «Какой VPN живой?». Разговор начинается: «А куда тебе писать для связи?»
И это снежный ком. Все коммуникаций начинают выстраиваться вокруг «проблем с ограничениями».

То есть сам объект ограничений становится главным транслятором распространения тревоги.

И здесь появляется формула «всё или ничего». Частичное ограничение Интернета плохо работает как мера «удержания настроений». Ровно обратный эффект, потому что вызывает масштабируемую неопределённость. Только полное выключение технически может снизить скорость распространения, но политически и на бытовом уровень всё это выглядит как чрезвычайное положение.

Мораль тут, что частичное регулирование создаёт «худшую» середину: Интернет вроде работает, но уже как источник ежедневного тиражирования тревоги и нестабильности.

Получается, что для Системы опасен не столько свободный Интернет, сколько процесс борьбы с ним. Потому что он запускает цепную реакцию рефлексий на ограничения, которые очень быстро распространяются по сети. Куда быстрее, чем негатив от «неправильного контента».

Россия набирает вес: структурный анализ проблемы ожирения

Избыточный вес сейчас фиксируется у 56% россиян, а ожирение — у 22-26%, сообщил на форуме «Здоровье нации — основа процветания России» главный внештатный специалист-диетолог Минздрава Виктор Тутельян.

Поговорим сегодня про это. Тут важно понимать тренд, а не конечные цифры. Россия не переживает кризис ожирения — она пока еще в стадии медленного, но устойчивого тренда на структурное ухудшение «весовых показателей».

Т.е. речь идёт не о взрывном росте тяжёлых форм ожирения, а о массовом смещении показателей от «нормально» в зону «предожирение». А это уже большой риск долгосрочной нагрузки на систему здравоохранения и рынок труда.

По данным Росстата, доля взрослых россиян с избыточной массой тела выросла с 61,7% в 2018 году до 62,6% в 2023 году. Параллельно доля людей с нормальным весом снизилась с 36,3% до 35,7%. Ключевое движение внутри категории «предожирение»: рост с 40,1% до 43,9% за тот же период. При этом клинически диагностированное ожирение по степеням формально снизилось — что объясняется не улучшением ситуации, а особенностями выборочного наблюдения. Медицинская регистрация ожирения в системе Минздрава, напротив, показывает рост — частично за счёт улучшения выявляемости.

Важно понимать структуру проблемы:

Мужчины. Наиболее показательная динамика. Доля мужчин с избыточной массой тела выросла приблизительно с 47% до 52% за 2018-2023 годы. Критический возрастной порог: 30–34 года. Именно в этой группе доля с лишним весом впервые превышает долю с нормальным весом. Это означает, что для мужского населения отклонение от нормы стало статистически стандартным состоянием уже в начале третьего десятилетия жизни.

Женщины. Динамика схожая, но смещена по возрасту: переломная точка наступает около 45–49 лет. При этом женщины чаще доходят до клинически диагностированного ожирения: по данным 2025 года, 27,4% женщин имеют соответствующий диагноз против 20,6% мужчин. Вероятно, это объясняется более высокой обращаемостью к врачам.

Дети и подростки. Наиболее тревожный сегмент с точки зрения долгосрочного прогноза. По данным Минздрава, число детей с ожирением выросло примерно на 36–40% с 2018 года. В 2025 году темп прироста новых случаев замедлился с 4,2% до 1,4% — что не означает улучшения ситуации, а лишь говорит о снижении скорости её ухудшения. Детское ожирение напрямую коррелирует с будущей заболеваемостью диабетом второго типа, гипертонией и сердечно-сосудистыми патологиями — то есть представляет собой отложенную нагрузку на систему ОМС и снижение трудового потенциала.

Теперь про причины.

Они носят структурный характер. Интерпретация проблемы исключительно через поведенческий фактор («недостаточная физическая активность», «неправильный выбор питания») является аналитически недостаточной. Причины носят системный характер.

1. Ценовая диспропорция в продовольственной корзине. Высококалорийные, ультрапереработанные продукты — углеводы, сахаросодержащие напитки, полуфабрикаты — дешевле качественного белка, свежих овощей и нормального молочного ассортимента как в абсолютном выражении, так и по соотношению цена/насыщение. Для семей со средним и ниже среднего доходом это создаёт устойчивый структурный стимул к потреблению «дешёвых калорий».

2. Исчезновение бытовой физической активности. Речь не о спорте — речь о повседневном расходе энергии: ходьба, физический труд, активный досуг. Совокупность факторов — рост автомобилизации, развитие сервисов доставки, переход к сидячей занятости, доминирование «экранного досуга» — всё это устойчиво снижает суточный расход калорий без каких-либо субъективных изменений в поведении человека.

3. Демографическое старение. Россия имеет стареющую возрастную структуру населения. Поскольку риск избыточного веса нарастает с возрастом, демографический фактор сам по себе обеспечивает медленный рост средних показателей без изменения индивидуального поведения.

4. Социально-экономический стресс. Высокая трудовая нагрузка, хроническое недосыпание, финансовая нестабильность и бытовая тревожность — задокументированные факторы, усиливающие потребление простых углеводов как доступного и немедленного источника дофаминергической компенсации. Это не поведенческая метафора про дофамин, а описание конкретного нейрохимического механизма.

5. Абиотическая среда для детей. Снижение двигательной активности в школах, доступность высококалорийных перекусов и сладких напитков, экранная зависимость, деградация домашних пищевых привычек. Эти факторы действуют комплексно и формируют поведенческую норму, которая с высокой вероятностью сохраняется и после взросления.

Что же делать? Реалистичный пакет мер.

Меры, требующие масштабного финансирования или принципиального изменения потребительского поведения в краткосрочной перспективе, не рассматриваются как реалистичные в нынешних бюджетных и институциональных условиях. Я постарался выделить пакет мер с высоким соотношением эффект/стоимость.

1. Реформа школьного питания. Не высокобюджетные образовательные программы о здоровье, а изменение нормативов государственных закупок: сокращение сахара, сладких напитков, выпечки, переработанных мясных продуктов; увеличение доли белка, круп, овощей. Реализуется в рамках существующих бюджетных статей через изменение технических регламентов.

2. Ограничения на продажу сахаросодержащих напитков и энергетиков в школах и прилегающих территориях. Административная мера с минимальной бюджетной стоимостью и измеримым эффектом на детскую аудиторию.

3. Акциз на сахаросодержащие напитки с целевой привязкой поступлений к финансированию детского питания и спортивной инфраструктуры. Это создаст прозрачную причинно-следственную связь между источником проблемы и инструментом её решения.

4. Обязательная фронтальная маркировка продуктов с указанием повышенного содержания сахара, соли и насыщенных жиров в формате, доступном для восприятия без специальной подготовки. Существующая система мелкой обратной маркировки функционально неэффективна.

5. Диспансеризация с реальной маршрутизацией по рискам. Выявление совокупности факторов (предожирение + повышенное давление + нарушение гликемии) должно автоматически формировать группу наблюдения и профилактического сопровождения еще до постановки диагноза хронического заболевания, а не после.

6. Базовая инфраструктура «подвижности населения». Не спортивные комплексы, а минимально необходимая среда: освещённые пешеходные маршруты, дворовые площадки, бесплатные детские секции, функциональные уроки физкультуры. Дешёвая и масштабируемая модель.

7. Адресная работа с мужчинами 30–45 лет через точки обязательного контакта с медицинскими структурами: диспансеризация, адекватные водительские медосмотры, корпоративные медицинские программы, военкоматы. Эта группа имеет наибольший потенциал раннего вмешательства при наименьшей собственной обращаемости.

Среднесрочный прогноз

При сохранении текущей динамики и отсутствии системных мер картина на горизонте 5-10 лет выглядит следующим образом:
— Доля взрослых с предожирением продолжит медленный рост, постепенно конвертируясь в клинически диагностированное ожирение по мере старения когорт.
— Когорта детей, вошедших в статистику ожирения в 2018–2025 годах, к 2030–2035 годам будет формировать дополнительную волну заболеваемости диабетом второго типа и сердечно-сосудистыми патологиями.
— Нагрузка на систему ОМС вырастет непропорционально демографической структуре, поскольку метаболические заболевания требуют длительного и дорогостоящего сопровождения.
— Мужская часть населения в возрасте 35-50 лет станет наиболее дорогостоящей в обслуживании группой по совокупности рисков: сердечно-сосудистые заболевания, диабет, гипертония при низкой обращаемости и позднем выявлении.

Общая оценка

Проблема ожирения в России является не медицинской аномалией, а предсказуемым следствием сочетания факторов: ценовой структуры продовольственного рынка, деградации бытовой физической активности и институциональной слабости профилактической медицины. Она поддаётся управлению стандартными инструментами публичной политики — налоговым регулированием, нормативными изменениями в закупках, инфраструктурными инвестициями и системой ранней диагностики.

Главное ограничение — не дефицит бюджета и не дефицит знания, а дефицит политической воли для вступления в конфликт с производителями переработанных продуктов и сладких напитков, а также институциональная инерция системы здравоохранения, выстроенной вокруг лечения, а не профилактики.

Маленькая кофейня у дома уходит в прошлое. На её место приходит сетевой вариант.

История с тем, что «Яндекс Лавка» хочет открывать кафе в жилых комплексах, бизнес-центрах, у вузов и на оживлённых улицах — это признак (очередной) глобальной перестройки рынка. Российский (не только столичный) рынок еды, кафе и уличной торговли постепенно перестраивается из предпринимательской модели в строго сетевую.

Высокая ставка, дорогая аренда, кадровый дефицит, рост себестоимости, охлаждение экономики и потребитель, который начал экономить — всё это ставит малый бизнес в весьма хрупкое положение. Частный предприниматель с одной кофейней или даже парой точек теперь должен в моменте выдерживать рост зарплат, продуктов, коммуналки, аренды, налоговой нагрузки и падения спроса.

Крупная сеть может жить в другой логике. У неё есть возможность «больших» закупок, есть собственная логистика, есть большие данные о поведении покупателей, есть активное приложение, есть своя доставка, есть высокобюджетный маркетинг, есть стандартизация, централизованная кухня, доступ к капиталу и возможность экспериментировать с локациями. Если одна точка не взлетела, то можно закрыться, пока другая начала давать трафик. У малого бизнеса нет такой «роскоши». Если что-то не взлетело, то ошибка может стать окончанием всей истории.

Поэтому в ближайшие годы мы, скорее всего, увидим не исчезновение общепита с улиц городов, но его индустриализацию и «сетевизацию».

Кафе у дома будет всё чаще не «уютным местом», а сетевой единицей. Еда в нем не авторским продуктом, а стандартизированным сервисом. Кофе, салат, суп, сэндвич, готовый обед, десерт — всё будет рассчитано по себестоимости, общему (или районному) спросу, маркетинговой привлекательности и марже.

Это не обязательно означает резкое падение базового качества. Скорее качество станет даже ровнее. Но от этого более предсказуемым и безликим. Больше полуфабрикатов, больше «готовых позиций» с централизированных кухонь, меньше «живой кухни» от хозяина. Соответственно меньше вариативности, короче меню, выверенней порции.

Главный удар сейчас идет по среднему независимому сегменту: небольшие кафе, кофейни, пекарни, городские бистро без сильной концепции и финансовой подушки. Выживут либо премиальные авторские проекты, либо жёсткий локальный лоукост + формат этнического общепита с низкими издержками.

Но «большая улица» и массовая картинка будет становиться всё более сетевой.

Не потому что сети «вкусней и лучше», а потому что в новой экономической реальности у них есть то, чего нет у малого бизнеса: капитала, масштаба, бигдаты и доступ к дорогой аренде.

Конечно, это не смерть общепита — это его переформатирование под сетевую инфраструктуру. Что-то похоже в свое время случилось с рынком оргтехники и бытовой техники, когда сети «съели» всех частников. Общепит еще долго держался за счет легкого входа при относительно низкой ставке прошлых лет.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году
СССР — это предупреждение

Советский Союз проиграл не потому что он был слишком слаб. У него были заводы, армия, ракеты, инженеры, ядерный арсенал, огромная территория и хорошее администрирование. Это, пожалуй, самое неприятное. СССР рухнул не от слабости или внешнего давления, а изнутри. Он просто потерял связь с реальностью.

Большие системы как правило хорошо держат революционный удар, но вымирают от кумулятивного эффекта. Когда связь с реальностью теряется на дистанции. Накапливается.

Сначала система перестает замечать проблему. Затем ей приходится «взять на контроль», но она объясняет всё временными трудностями. Потом, когда трудности из временных становятся хроническими — начинает наказывать тех, кто говорит это вслух. Далее система осознает, что временная проблема стала хронической. К тому моменту менять что-либо это уже не «пакет реформ», а демонтаж всей системы.

Советская статистика грешила «красивыми цифрами». Это знали все. Включая тех, кто их производил. Директора заводов приписывали себе выполнение плана, не моргнув и глазом. Региональные чиновники рапортовали об успехах в районах, где школы закрывались. Центр получал «красивые» отчеты и отвечал «красивыми» решениями на «красивые» проблемы. Разрыв между картинкой и реальностью рос методично, десятилетие за десятилетием.

Инициативность (как стремление к переменам) внутри системы была наказуемой. Система любила инерцию. А человек, который замечал актуальную проблему и говорил об этом вслух, рисковал куда больше, чем тот, кто замалчивал и откровенно врал. Постепенно система начала воспроизводить только тот тип управленцев, который умел всё замалчивать и рисовать нужные отчеты, а не тот тип, который умел хорошо работать и решать проблемы.

Это действительно разные люди. С разными навыками. С разными инстинктами. С разным влиянием на будущее страны.

К восьмидесятым советская система выглядела монолитом. Были съезды, парады, «красивые» планы, правильные речи, внешняя устойчивость. Но внутри накапливалось то, что поздний СССР так и не смог произнести про себя вслух: усталость от системы. Цинизм тех, кто правит. И внутренняя эмиграция тех, кем правят. Обе категории внешне еще участвовали в ритуале «советскости», но на личном уровне давно из него вышли.

Лозунги продолжали звучать, но реальность которую они описывали сильно изменилась.

Это и есть предупреждение от СССР — не ресурсная или военная деградация, а управленческая.

Нельзя управлять государством так, чтобы плохие новости не доходили наверх и отчеты рисовали только удобную начальству картинку. Реальность всё равно догонит — просто уже в виде катастрофы, а не сигнала тревоги. Нельзя путать лояльность с компетентностью. Это важнейший управленческий урок от СССР. Лояльный «некомпетент» опаснее строптивого профессионала, потому что первый создаёт иллюзию контроля, пока второй мог бы дать результат. Нельзя требовать от общества бесконечного терпения, особенно когда взамен оно получает лишь лозунги и ритуалы, а не «большой смысл».

Поздний СССР распался не потому, что люди предали советскую идею и захотели джинсы. Он распался потому, что они перестали видеть связь между своими усилиями и каким-либо результатом.

Россия 2026 года должна взять из советского опыта правильные смыслы, о которых я писал в этом цикле: длинный горизонт планирования, уважение к производственному труду, массовое образование, социальную инфраструктуру. Это здраво. Но нам также нужно понимать, что всё это будет работать пока система сохраняет способность слышать правду.

СССР был великим в очень сложных вещах. И оказался фатально слабым в той ситуации, когда не позволил сложным конструкциям и сложным проблемам «пойти наверх». Когда начал упрощать несущую конструкцию и свои цели.

Главный урок от СССР — нам нужны сложные цели и задачи. И для нас критична ложь о том, что эти сложности нас не ждут впереди.

Желание упрощать и всё заливать позитивом приведет к катастрофе.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году

СССР — это предупреждение

Советский Союз проиграл не потому что он был слишком слаб. У него были заводы, армия, ракеты, инженеры, ядерный арсенал, огромная территория и хорошее администрирование. Это, пожалуй, самое неприятное. СССР рухнул не от слабости или внешнего давления, а изнутри. Он просто потерял связь с реальностью.

Большие системы как правило хорошо держат революционный удар, но вымирают от кумулятивного эффекта. Когда связь с реальностью теряется на дистанции. Накапливается.

Сначала система перестает замечать проблему. Затем ей приходится «взять на контроль», но она объясняет всё временными трудностями. Потом, когда трудности из временных становятся хроническими — начинает наказывать тех, кто говорит это вслух. Далее система осознает, что временная проблема стала хронической. К тому моменту менять что-либо это уже не «пакет реформ», а демонтаж всей системы.

Советская статистика грешила «красивыми цифрами». Это знали все. Включая тех, кто их производил. Директора заводов приписывали себе выполнение плана, не моргнув и глазом. Региональные чиновники рапортовали об успехах в районах, где школы закрывались. Центр получал «красивые» отчеты и отвечал «красивыми» решениями на «красивые» проблемы. Разрыв между картинкой и реальностью рос методично, десятилетие за десятилетием.

Инициативность (как стремление к переменам) внутри системы была наказуемой. Система любила инерцию. А человек, который замечал актуальную проблему и говорил об этом вслух, рисковал куда больше, чем тот, кто замалчивал и откровенно врал. Постепенно система начала воспроизводить только тот тип управленцев, который умел всё замалчивать и рисовать нужные отчеты, а не тот тип, который умел хорошо работать и решать проблемы.

Это действительно разные люди. С разными навыками. С разными инстинктами. С разным влиянием на будущее страны.

К восьмидесятым советская система выглядела монолитом. Были съезды, парады, «красивые» планы, правильные речи, внешняя устойчивость. Но внутри накапливалось то, что поздний СССР так и не смог произнести про себя вслух: усталость от системы. Цинизм тех, кто правит. И внутренняя эмиграция тех, кем правят. Обе категории внешне еще участвовали в ритуале «советскости», но на личном уровне давно из него вышли.

Лозунги продолжали звучать, но реальность которую они описывали сильно изменилась.

Это и есть предупреждение от СССР — не ресурсная или военная деградация, а управленческая.

Нельзя управлять государством так, чтобы плохие новости не доходили наверх и отчеты рисовали только удобную начальству картинку. Реальность всё равно догонит — просто уже в виде катастрофы, а не сигнала тревоги. Нельзя путать лояльность с компетентностью. Это важнейший управленческий урок от СССР. Лояльный «некомпетент» опаснее строптивого профессионала, потому что первый создаёт иллюзию контроля, пока второй мог бы дать результат. Нельзя требовать от общества бесконечного терпения, особенно когда взамен оно получает лишь лозунги и ритуалы, а не «большой смысл».

Поздний СССР распался не потому, что люди предали советскую идею и захотели джинсы. Он распался потому, что они перестали видеть связь между своими усилиями и каким-либо результатом.

Россия 2026 года должна взять из советского опыта правильные смыслы, о которых я писал в этом цикле: длинный горизонт планирования, уважение к производственному труду, массовое образование, социальную инфраструктуру. Это здраво. Но нам также нужно понимать, что всё это будет работать пока система сохраняет способность слышать правду.

СССР был великим в очень сложных вещах. И оказался фатально слабым в той ситуации, когда не позволил сложным конструкциям и сложным проблемам «пойти наверх». Когда начал упрощать несущую конструкцию и свои цели.

Главный урок от СССР — нам нужны сложные цели и задачи. И для нас критична ложь о том, что эти сложности нас не ждут впереди.

Желание упрощать и всё заливать позитивом приведет к катастрофе.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году
СССР как социальный лифт

Советский союз не был самой свободной страной в мире. Но несвобода и социальная неподвижность — разные вещи. В СССР была выстроена система, которая не лучшим образом обращалась с конкретным человеком, но умела одновременно поднимать вверх по социальному лифту огромное количество людей.

Всё дело в том, что большой индустриальной стране нужны были кадры. Не декоративные, а функциональные: инженеры, врачи, офицеры, учителя, технологи, конструкторы, управленцы. Сотни тысяч каждое десятилетие. Брать их было неоткуда, кроме как из «глубинного народа» — из деревень, рабочих посёлков, провинциальных городов, семей без связей и без накоплений. Не по социальной программе, а по необходимости.

Школа давала первый уровень. Техникум или институт — второй. Армия, распределение, завод, НИИ, партийная карьера — следующие надстройки. Система была жёсткой, стоит это признать. Ограниченной. Она была идеологически перегруженной и слишком часто несправедливой. Карьерный рост зависел не только от компетентности, но и от правильной анкеты, правильных слов на собрании и правильного молчания в нужный момент.

Но сама лестница или лифт вверх существовали. И они были достаточно массовыми, чтобы изменить социальный ландшафт страны за два-три поколения.

Сын крестьянина становился инженером. Дочь рабочего становилась врачом. Внук сельского учителя проектировал авиационный двигатель. Это была не советская пропаганда — это была советская статистика, которую невозможно оспорить. Проблема не в том, случалось ли это. Проблема в том, при каких условиях.

Условия были схожими с теми, что сейчас в России 2026.

Провинция сейчас живет в режиме медленного вымывания. Активные уезжают. Молодые уезжают. Те, кому хочется большего, смотрят в сторону Москвы, Петербурга или куда-то за пределы страны. Это не катастрофа «последних лет». Это структурный процесс, который идёт уже тридцать лет и который никакие нацпроекты не решили.

Причина: социальный лифт снова работает, но работает как насос. Он не поднимает страну изнутри — он перекачивает лучшее из регионов в столицы. Талантливый подросток из малого города понимает, что его реальный шанс — это не карьера там, где он родился, а переезд туда, где сосредоточены ресурсы, деньги, связи и возможности.

Это индивидуально рационально. Но как система — это очень плохо.

Советский Союз работал иначе: завод в регионе — это не просто производственная единица. Это региональное ядро. При нём было общежитие, техникум, дом культуры, карьерный путь, жильё, поликлиника. Человек не был обязан уезжать, чтобы стать кем-то. У него была траектория там, где он вырос.

Да, это превращало его в заложника ведомств. Да, распределение могло быть наказанием, а не возможностью. Да, система знала, как закрыть дверь перед тем, кто ей не нравился. Но логика (как необходимость) была верной: если хочешь, чтобы страна развивалась равномерно, надо дать провинции не субсидии, а возможность реального роста на местах.

России 2026 года нужна новая версия этой советской логики. Не возврат к распределению. Не советская прописка. Не государство, которое решает за человека, где ему жить и кем быть. Но сильный колледж в малом городе. Работодатель с нормальной зарплатой и внятной карьерной лестницей. Жильё для молодых специалистов. Медицина. Школа. Транспорт.

Набор банальный. Стоимость — огромная. Альтернатива — опустынивание.

СССР давал социальный лифт в грубой административной форме. Несправедливой. Но он понимал масштаб задачи: страну нельзя построить только на столицах.

Социальный лифт — это не красивая история о человеке, который поднялся из низов. Это система, в которой государство в принципе замечает таких людей. Находит их. Учит. Даёт профессию и «большую цель». Объясняет, что их труд нужен не как дешёвый ресурс, а как фундамент для страны.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году

СССР — страна общего дела

В советском союзе была насаждаемая сверху идеология. Это была страна лозунгов, партийных собраний, обязательных речей, бесконечных портретов на стенах, правильных формулировок, когда человек говорил не то, что думал, а то, что положено было произнести.

Но при всех недостатках у этой системы была одна важная сила: она умела объяснять человеку, что его жизнь связана с чем-то большим, чем повседневность.

Не всегда честно. Не всегда убедительно. Не всегда со здравым смыслом. Но советский проект предлагал образ общего дела.

Строим страну. Поднимаем завод. Осваиваем целину. Запускаем спутник. Летим в космос. Учим детей. Побеждаем неграмотность. Электрифицируем деревню. Делаем науку. Защищаем Родину. Догоняем и перегоняем. Создаём будущее. Вместе!

Да, за этим часто скрывались перегибы, бедность, принуждение, показуха и огромная усталость людей от тяжелого труда, который ничем не компенсировали. Но сама потребность в общем деле была настоящей. Почти естественной для советского человека.

Потому что человеку мало сказать: живи, плати ипотеку, покупай товары, не задавай лишних вопросов и радуйся стабильности. Это может работать какое-то время. Особенно после катастроф. После 1990-х сама идея нормальности уже казалась роскошью. Чтобы магазин был наполнен товарами со всего мира, а зарплату платили вовремя. Чтобы улицы благоустроили, а социальные выплаты хоть как-то поддерживали непростую жизнь.

Но общество не может бесконечно жить только на принципу отрицания: лишь бы не хуже, лишь бы не развалилось, лишь бы не вернуться в тот хаос.

В какой-то момент человеку нужен ответ на вопрос: а дальше что?

Россия 2026 года не отвечает на этот вопрос. Есть только «терпи» и «сейчас». Есть мобилизация вокруг СВО. Есть внешнее давление. Есть разговоры о суверенитете. Есть социальное напряжение. Есть демографический спад. Есть запрос на порядок.

Но образ будущего остаётся размытым.

Что именно строится? Какая страна должна получиться через поколение? Для кого она? Как в ней живёт обычная семья? Каким в ней будет простой город в регионе? Какая будет школа? Какая медицина? Какой труд будет уважаемым? Что получает человек не как безмолвный зритель государственного величия, а как участник общего проекта?

СССР, при всех своих недостатках, пытался отвечать на эти вопросы.

Современной России тоже придётся отвечать. Потому что без ответа общее дело заменяется административным принуждением. А это разные вещи.

Дисциплина может заставить человека выполнить задачу. Общее дело может заставить его считать эту задачу своей и выполнить её хорошо.

СССР был силён, пока миллионы людей верили, что участвуют в строительстве будущего. Он начал проигрывать не только тогда, когда внешняя экономика начала давить, а когда «проект будущего» перестал быть адекватным. Когда лозунги продолжали идти сверху, но уже не объясняли реальность. Когда ритуал остался, а мотивация ушла.
Это главный урок.

Общее дело нельзя подменять декорацией. Нельзя бесконечно говорить о прорывах к 2030 году на языке, которому не верят даже те, кто это произносит. Нельзя требовать участия, не показывая гражданину результат его труда.

Если страна строит заводы, человек должен понимать, зачем. Если говорит о демографии, семья должна видеть социальную среду для ребёнка. Если требует труда, труд должен давать статус. Если говорит о суверенитете, он должен ощущаться не только в новостях, но и в школе, больнице, цехе, дворе, зарплате, профессии.

В СССР была важен принцип: большой стране нужна большая связующая идея. Не мёртвая идеология. Не нарочитый оптимизм. Не бюрократический миф в виде «хорошей отчетности». А понятное общее дело, в котором человек видит не только обязанности, но и смысл.
Без этой «большой идеи» государство скатывается в администрирование текущих проблем. И ничего более.

Сегодня решаем кадровый вопрос. Потом демографию. Далее что-то с образованием образование. И так по кругу.

России нужен не возврат к советской идеологии. Ей нужен адекватный ответ на вопрос, ради чего всё это делается.

Что будет дальше?

Потому что страна без образа «общего будущего» может долго администрировать «настоящее». Но она не сумеет дать ему импульс. Дать ему развитие.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году
СССР — это социальная инфраструктура

СССР нельзя назвать страной изобилия на бытовом уровне. Скорее наоборот: дефицит, очереди, тесные квартиры, сервисные услуги среднего уровня, серые магазины, в которых пытались достать то, что в нормальной экономике должно массово лежать на прилавках.
Но у той эпохи была одна очень важная социальная функция, которую сегодня недооценивают: СССР понимал, что человек живет не только зарплатой и потребительством.

Жизнь гражданина СССР держалась на массовой социальной инфраструктуре СССР. Не абстрактной, не для отчёта, не в виде красивого лозунга, а самой обычной и даже примитивной: школа (хоть какая) рядом с домом, детский сад, поликлиника, двор, секция, библиотека, Дом культуры, кружок, общественный транспорт, санаторий, заводская столовая, пионерлагерь, спортивная площадка.

Это была фактура социальной повседневности советского человека.

Да, она часто была примитивной. Да, она часто была унылой, идеологизированной и некомфортной. Да, советский Дом культуры легко был местом про «обязаловку», а не свободу. Но сама логика «прошивки» повседневности социальной тканью была верной. Гражданин не должен каждый раз выкупать для себя «место под солнцем». Большая часть социальной инфраструктуры должна быть общественной и массово доступной.

Если у семьи появляется ребёнок, ей семье нужны не столько деньги, сколько эта инфраструктура. Ей нужен садик. Врач. Чистый двор. Кружок. Доступный транспорт. Школа. Безопасный район. Предсказуемая работа. Возможность отправить ребёнка летом не «сидеть в телефоне», а в лагерь, секцию или хотя бы во двор, где ещё существовал мир детской коммуникации, а не парковка и Торговый центр.

СССР не решал эту задачу идеально. Но он хотя бы понимал, что социальная инфраструктура — это не про благотворительность и не украшение, ради благоустройства и красивой картинки. Это чёткая система удержания общества в рабочем тонусе.

Россия 2026 года страдает именно в этом вопросе. Инфраструктурном.

Можно сколько угодно говорить о демографии, семейных ценностях, многодетности и будущем большой нации. Но ребёнка рожают не в абстрактом «русском мире». Его рожают в конкретной квартире, в конкретном районе, с конкретной поликлиникой, конкретным детским садиком, конкретной школой.

Если всё это выглядит как «бытовая лотерея», то никакая идеология и не будет работать.

Семья принимает решение о ребёнке только сердцем и «патриотизмом». Она просчитывает его и своё будущее. Не всегда вслух, не всегда в четком планировании, но просчитывает. Где жить? Кто будет помогать? Сколько стоит сад? Что с врачами? Как добираться? Есть ли нормальная школа? Можно ли одному родителю временно выпасть из дохода? Не превратится ли второй ребёнок в неподъемную нагрузку для всей семейной конструкции?

Вот здесь советский опыт становится максимально актуальным.

Не потому, что надо вернуть одинаковые микрорайоны, ведомственные очереди и работу по распределению. Не надо. Особенно если вспомнить, как много советская система всем наобещала и как мало в итоге дала каждой семье по отдельности. Но нужно вернуть сам принцип: государство отвечает не только за большие идеологические символы, но и за повседневную «инфраструктурную ткань» для граждан.

Демография начинается не с агитки или заявления чиновника. Она начинается с пандуса у подъезда, чтобы было удобно с коляской. С детской площадки, где чисто и безопасно. С участкового педиатра, который доступен. С места в садике. С кружка после школы. С ощущения, что рождение ребёнка не выбрасывает семью из нормальной жизни в режим выживания.

Советская социальная инфраструктура была небогатой, но она создавала этот горизонт уверенности, который нужен семье.

Современная Россия богаче и свободней. Но если эта свобода означает, что каждая семья должна самостоятельно покупать себе всё, что раньше считалось базовым уровнем, то демографии не будет. Будут богатые, которые могут себе позволить многое и все остальные.

Цикл: Демография в кризисе
Шесть механизмов, влияющих на тренд поздней и малодетной городской семьи

Шестой механизм: неопределенность будущего и демографический эффект общей тревожности

Долгое время низкую рождаемость в богатых и урбанизированных обществах было удобно объяснять через потребительство, индивидуализм, стремление к комфорту и «моду» на эгоизм. В начале нулевых эта теория даже казалась убедительной. Но после пандемии, после волн инфляций, после энергетических и военных шоков, на фоне растущей климатической тревоги и общего ощущения хрупкости «благополучного» мира этой теории уже недостаточно. Современная городская семья уже давно принимает решение о детях не на фоне комфорта и роста благополучия, а на фоне постоянного кризиса. И этот кризисный шум уже нельзя считать просто информационным фоном, от которого можно отстраниться. Он стал частью (или даже основой) демографической среды. UNFPA в докладе 2025 года указывает, что почти 19% респондентов по миру связывают «недореализацию желаемого числа детей» со страхами о будущем, включая войны, климатические изменения, деградацию окружающей среды, пандемии и другие внешние угрозы.

Это правда, что раньше можно было спорить, насколько разговоры вокруг тревоги и нестабильности жизни действительно влияют на рождаемость, а насколько служат романтичным самоописанием образованного класса. Теперь же международные данные показывают, что страх перед будущим становится заметным фактором репродуктивного поведения. Причем дело не только в войнах или климате как таковых. Дело в эрозии ощущения управляемой жизни. Контроля над своим будущем. Решение о ребенке требует длинного горизонта планирования, а современный городской человек все чаще живет в логике коротких проспектов: контракт на год, аренда на два, экономика в турбулентности, политика в турбулентности, новостная лента в режиме постоянной угрозы. И там, где будущее воспринимается как потенциально хрупкое, семейная стратегия естественным образом становится осторожней.

Но и этого объяснения уже мало. На 2026 год мы понимаем, что низкую рождаемость нельзя свести только к отдельным краткосрочным шокам. Мы это видим по статистике развитых стран, где растет бездетность и снижается итоговая рождаемость внутри поколения, то есть падает не текущая рождаемость «кризисного года», а итоговая поколенческая. А это значит, что перед нами не просто реакция на временные кризисы. Это более глубокий тренд, который можно охарактеризовать сменой фундаментальных приоритетов. Мы уже говорим про то, как люди в целом ранжируют работу, родительство, личную автономию, гендерные роли, досуг и образ жизни. Иными словами, кризисы являются изначальным источником проблемы. Они накладываются на идущую перестройку жизненных приоритетов и усиливают ее.

Это и есть ключевой момент шестого механизма. Неопределенность будущего сегодня действует сразу в двух слоях. Первый слой — прямой: человек реально боится войны, потери дохода, экологической катастрофы, болезней, обвала рынка жилья, инфляции, политического хаоса. Второй слой — косвенный: на фоне общей нестабильности родительство перестает выглядеть естественным шагом и начинает выглядеть как решение с высокой ценой ошибки. В результате даже те, кто в принципе хочет детей, начинают думать не «когда заводить семью», а «достаточно ли устойчив мир и моя жизнь, чтобы я мог это потянуть». А поскольку ответ на этот вопрос все чаще отрицательный или отложенный, рождаемость начинает падать.

Здесь особенно важно не скатиться в привычную (и примитивную) моралистику. Низкая рождаемость на фоне тревоги — это не автоматический признак слабости или капризности поколения. Это может быть вполне рациональная реакция на систему, которая перестала давать адекватную оценку будущему. IMF в 2025 и 2026 годах описывает мировую экономику через язык высокой неопределенности и войн, а не устойчивого восстановления и перспектив роста. То есть ощущение хрупкости поддерживается не только медиа или соцсетями, как индивидуальным фактором, но и вполне официальной макроэкономической реальностью. Когда институции самого мирового уровня говорят о рисках глобального кризиса и перспективах мировой войны, то не стоит ожидать, что на индивидуальном уровне люди будут принимать долгосрочные семейные решения с прежней легкостью.

Современная урбанизированная семья в этом смысле живет в странной двойной реальности. Формально у нее больше безопасности, чем у предыдущих поколений: ниже детская смертность, лучше медицина, выше образование, комфортнее жилье, длиннее жизнь. Но субъективно и стратегически она чувствует себя менее уверенно. Потому что важен уже не только текущий уровень благополучия, а предсказуемость всей траектории. Можно жить неплохо сегодня и все равно не решиться на второго или третьего ребенка, если нет доверия к завтрашнему дню. Репродуктивные решения всегда обращены вперед, а современный мир как раз «впереди» выглядит все менее прозрачным.

Отсюда и главная ошибка в рефлексии, когда говорят, что дело просто в потребительстве или индивидуализме. Потому что упускается главное: в последние годы люди не столько «выбирают себя вместо детей», сколько пытаются минимизировать долгосрочный риск в мире, который перестал быть надежным и предсказуемым. Да, часть этой стратегии действительно связана со сдвигом приоритетов и росте индивидуализма. Но этот сдвиг не обязательно означает упадок семейных ценностей. Он может означать другое: современный человек выше ранжирует личную автономию, контроль над своей жизнью и устойчивость, потому что внешний мир стал менее надежным. На таком фоне ребенок воспринимается не автоматический социальный конструкт, а как самый длинный (и самый необратимый) проект частной жизни.

Именно поэтому неопределенность и неуверенность в будущем бьют по рождаемости особенно сильно в городском образованном классе. Этот слой лучше информирован, сильнее зависит от длинных карьерных траекторий, внимательнее относится к глобальным рискам и привык к планированию, а не просто выживанию от месяца к месяцу. Он же чаще живет в мире, где решения просчитываются. Но чем больше решений просчитывается, тем выше шанс, что они будет отложены до «более подходящего момента». Проблема лишь в том, что более подходящий момент в современном мире может не наступить никогда. Так тревога и превращается в демографический механизм, но не через панику или капризы, а через (постоянное) отложенное благоразумие.

В российском и более широком постсоветском контексте этот механизм работает даже жёстче, чем в абстрактной модели развитого Запада. Потому что у нас к обычной городской тревоге добавляется опыт резких политических и экономических сломов, привычка не доверять обещаниям и слабая вера в устойчивость государственных институций. Но даже без этого частного случая общий вывод понятен по мировым трендам: современная низкая рождаемость объясняется не только деньгами, жильем и карьерой. Она все сильнее зависит от того, насколько человек вообще верит в будущее цивилизации. И если будущее выглядит как цепочка кризисов без конца, то семейная стратегия находится под огромным давлением.

Поэтому шестой механизм про то, что урбанизированное общество рожает меньше не только потому, что ребенок — это дорого или карьера важней. Оно рожает меньше еще и потому, что исчезает доверие к завтрашнему дню. А там, где нет доверия к будущему, почти любое крупное индивидуальное решение начинает откладываться. Рождение ребенка — в первую очередь. Потому что ребенок — это большая (самая главная) ответственность.

Есть ли в России внутриэлитный раскол и кризис во внутренней политики?

Нет и да. Раскол — нет. Кризис внутренней политики — очевидно.

Момент тут в том, что «монолитность элит» и «всем сплотиться вокруг Путина» — это идеологическая конструкция. Напоказ. Для народа. Единая Россия, поддерживающая своего Президента. Но в реальности и в нулевые, и в десятые, и в двадцатые — элиты противостояли друг другу в весьма жесткой форме.

И противостояли Путину. В весьма жесткой форме. Путин не правит «над схваткой». Он такой же участник процесса и такая же «башня», если хотите. Просто очень успешная. 20+ лет успешной карьеры. 20+ лет успешного противостояния.

Сегодня в мае 2026 не случилось ничего из того, что не случалось в мае 2016 или мае 2006. Путин всегда и был (и будет) под давлением элит и «других башен». Нет раскола, есть нарастающее давление.

Общая ситуация сейчас другая. «Кризис недовольства» и плохая коммуникацией «власть-народ» — это исполнительный кризис, а не институциональный. Бояре плохие, ага.

Есть давление Путина на бояр, которые плохо делают свою работу. Плохо выстраивают суверенитет. Плохо объясняют, что это такое. Принимают спорные решения по экономике. Плохо исполняют решения по демографии. И так далее. Не строят 500 самолетов к 2030 году. Не запускают вовремя космические ракеты и спутники.

И так также было всегда. Нацпроекты реализовывались на четверть (в хорошем случае) и в прошлые «тучные» или «стабильные» годы. Это одна из особенностей текущей системы. Новороссийской конфигурации от кризиса 1998 и далее. Россия администрируется с низким KPI. Местами (Москва, например) этот KPI повыше, но в общем и целом… низким.

Что же случилось сегодня? Даже четверти уже нет. Мобилизационная модель 2022-2025 — истратила свой ресурс. Экономически, идеологически и управленчески. «Кругом враги» и взрывной рост патриотизма — ресурс исчерпан. Да, кругом враги. Да, большая часть россиян — патриоты своей страны. Всё это сохранилось. Но эта мобилизационная конструкция, когда «надо потерпеть», имеет свои ограничения. Они не в том, что «народ — плохой». Они не в том, что «враги побеждают». Они в том, что макрофакторы развития страны ухудшаются. Дороги, садики, трубы в домах, сервис доставки, качество товаров, еды, автомобилей, курортов и так далее.

И Россия тут в общемировом тренде. В Лондоне такое же ухудшение и отсутствие роста. В Лос-Анжелесе. В Пекине. В Дубае. Глобальный экономический кризис. Факт.

Для России он с оттенком накопленных проблем с 2014 года и… вот тут ключевой момент — невозможностью политического признания этого кризиса. Я много раз про это писал — недовольство россиян столь «кризисно» на фоне позитивистской риторики. Если каждый раз заявлять, что «экономика/демография взлетят к 2025-2030 году», а условный «многополярный мир вот-вот сделает Россию — великой», а на деле у тебя охлаждение 2026 года и продолжающаяся (до уровня новой стабильности) неопределенность на внешнем контуре, то конечно будет кризис доверия.

Не говори гоп.

Сейчас в России — всё сложно. Очень. Непростые годы (и это еще хорошо сказано) — вот, что ждет впереди. СВО, глобальный экономический кризис только усиливают макропроблемы России. Даже если бы нефть была стабильно 110, а ООН перенесли в Москву и мы дружили со всем миром, то всё-равно были бы очень непростые годы.

Вот этой коммуникации не хватает. С ней провал и кризис внутренней политики. Нужно объяснить народу, что его ждет впереди. Сложная демография, «старение населения» и нагрузка на социальный бюджет, перестройка рынка труда и давление «новых технологий». Новые экономические реалии с цифровыми инструментами. Много всего «сложного». Нынешнее поколение будет доживать в кризисных условиях, а новое будет вынуждено выстраивать Россию будущего в особой конфигурации.

А нас льется мёд про сплошной позитив, как данность. В том числе, как я выше указал, и в докладах Путину. А к нему надо приходить с тем, что «всё будет сложно, Владимир Владимирович», а не «импортопередим сейчас быстро к 2030 году, вот отчетик — дайте бюджетик».

Анализ рынка труда в РФ по модели WLMI-RU (World Labour Market Monitor & Index)
1 мая 2026
По секторам

Ритейл и массовый линейный труд
Оценка: 40/100 (-3)
Статус: самый слабый сектор
Розница остаётся самым слабым крупным сегментом. И в марте, и в апреле hh.ru показывал, что розничная торговля остаётся сферой с наименьшим значением hh.индекса, то есть с хроническим кадровым дефицитом на уровне конкретных вакансий. Одновременно именно этот сектор выглядит одним из самых уязвимых к охлаждению потребительского спроса и к переходу работодателей от расширения штата к удержанию имеющихся работников. Это плохая комбинация: дефицит людей еще актуален, а рынок в целом уже не расширяется.

Транспорт и логистика
Оценка: 52/100 (-6)
Статус: охлаждается
Сегмент больше не выглядит «с позитивом». В апрельском мониторинге Банка России указано на снижение по отрасли. При этом логистика остаётся крупной частью спроса на рынке труда, что подтверждает hh.ru, но теперь она выглядит как сектор с менее устойчивым балансом между потребностью в кадрах и фактической «загрузкой» по труду.

Строительство и недвижимость
Оценка: 52/100 (-3)
Статус: охлаждается
Стройка не дает позитивных сигналов. Ранее hh.ru показывал рост строительных вакансий к январю, но Банк России в мартовско-апрельских материалах описывает охлаждение экономики в I квартале и более осторожные ожидания в чувствительных к спросу сегментах. Для стройки это обычно означает не мгновенный обвал занятости, а сначала слабую «загрузку» по труду и осторожность в найме. Поэтому сектор пока не провалился, но идёт тренд негативный.

Производство и рабочий персонал
Оценка: 54/100 (-1)
Статус: ещё держится, но без прежнего импульса
Рабочий персонал по-прежнему формирует крупнейшую долю вакансий на hh.ru, а производство остаётся одним из базовых блоков спроса. Но можно формулировать, что рынок сейчас в переходной фазе от гиперспроса и массового найма к «стратегическому планированию», удержанию и внутренней ротации. Это означает, что людей всё ещё ищут, но набор «по инерции» слабеет. Сектор держится лучше ритейла, но заметно хуже, чем в фазе перегрева.

IT / digital / белые воротнички
Оценка: 51/100 (-3)
Статус: рынок работодателя усиливается
Здесь охлаждение видно особенно хорошо через отсев кандидатов. В мартовском обзоре hh.ru по IT hh-индекс уже был 22,9, по маркетингу 27,3, по финансам 13,1. Это значит, что белые воротнички всё сильнее становятся рынком работодателя: вакансии еще есть, но резюме заметно больше. То есть проблема уже не в нехватке людей вообще, а в росте конкуренции среди кандидатов и более жёстком отборе.

Медицина / фарма / хронически дефицитные профессии
Оценка: 62/100 (-2)
Статус: устойчивее рынка
Медицина остаётся на уровне выше среднего не потому, что там всё хорошо, а потому, что дефицит кадров там структурный. hh.ru и в феврале, и в марте относил врачей к числу самых дефицитных специальностей. Поэтому именно этот сегмент дольше других может сохранять динамику даже при общем охлаждающемся рынке труда.

Главные выводы месяца

1. К началу мая рынок труда РФ стал слабее, чем месяц назад. Но всё еще не ушел в фазу кризиса через рост безработицы. Формальная общая оценка остаётся сильной из-за официальной безработицы 2,1%, но это теперь некачественный одиночный ориентир.

2. Главный реальный драйвер месяца — снижение спроса на труд и борьба за вакансии. Вакансий всё меньше, а соискателей всё больше. Общий hh-индекс вырос до 11,4, а неоднородность между секторами усилилась.

3. Основной риск сейчас не коллапс номинальной занятости, а скрытое ухудшение через степень фактического использования труда. То есть слабость будет видна через «загрузку», неполную занятость, осторожный найм и более слабые зарплатные проспекты, а не через резкий скачок безработицы.

Прогноз
Горизонт 1 месяц
Наиболее вероятно сохранение текущего тренда: официальная занятость останется очень низкой, но рынок продолжит охлаждаться через более слабую динамику вакансий и осторожные ожидания бизнеса. Если апрельские данные hh.ru подтвердят мартовский рисунок, значения в общем рейтинге WLMI-RU пойдут вниз. Этот вывод можно сделать уже сейчас из сочетания данных Росстата, hh.ru и апрельских материалов Банка России.

Горизонт 3 месяца
Основной сценарий — секторально-селективное ухудшение без всплеска безработицы. Ритейл, часть логистики, часть стройки и белые воротнички будут слабеть быстрее среднего; медицина и отдельные хронически дефицитные синие воротнички останутся на плаву. Если Банк России и дальше будет фиксировать снижение дефицита кадров и умеренные зарплатные планы, рынок постепенно сместится из «мягкого охлаждения» в постоянный режим «скрытого ухудшения».

Триггеры пересмотра прогноза
— сохранение безработицы около исторических минимумов не отменяет негативного сценария, если будет падение вакансий и рост hh-индекса;
— широкий спад спроса на труд за пределами ритейла и белых воротничков;
— более заметное распространение неполной занятости и слабой загрузки;
— новый (еще больший) разрыв между зарплатами и производительностью.

Финальный вывод
Рынок труда РФ на 1 мая 2026 года — это еще не кризис, а полноценное охлаждение, которое всё заметнее переходит в скрытое ухудшение через «загрузку», сложный найм и качество подбора, а не через рост безработицы.

Анализ рынка труда в РФ по модели WLMI-RU (World Labour Market Monitor & Index)
1 мая 2026

Итоговый балл:53/100
Режим: всё еще охлаждение но с усилением скрытых слабостей
Комментарий: рынок труда РФ к 1 мая 2026 года всё ещё жёсткий по главным показателем, но слабее, чем месяц назад. Уровень безработицы по методологии МОТ составил 2,1%, то есть рынок формально остаётся узким. Но новые сигналы дают негатив: Банк России в апреле пишет о продолжающемся ослаблении дефицита кадров, hh-обзор показывает дальнейшее снижение активных вакансий при росте активности соискателей, а часть адаптации рынка идёт через неполную занятость и неполный рабочий режим, а не через увольнения.

Основное
Что показывает месяц:

общий балл WLMI-RU: 53/100
изменение к 1 мая 2026:-3 пункта
главное движение месяца: слабее спрос на труд, хуже набор, выше риск скрытого ухудшения через неполную занятость.
главная проблема: рынок продолжает охлаждаться без заметного роста безработицы, зато с ухудшением производительности, найма и качества подбора

Формула месяца: рынок труда РФ остаётся крайне напряжённым. Он не выглядит перегретым — охлаждение стало более широким и теперь это лучше видно не по безработице, а по вакансиям, ожиданиям бизнеса и степени использования труда. Банк России в апрельских материалах пишет, что нехватка работников постепенно уменьшается, а резюме обсуждения ставки от 1 апреля дополняет, что доля предприятий с дефицитом кадров снизилась до минимума с середины 2023 года.

8 блоков WLMI
Demand / Спрос на труд
Оценка: 44/100
Сигнал: ухудшается
Это худший блок месяца. В мартовском отчёте hh.ru сказано прямо: количество активных вакансий продолжает снижаться, тогда как активность соискателей растёт; год к году активные вакансии в марте были на 27% ниже, а активные резюме на 41% выше. Банк России в апрельском мониторинге предприятий тоже пишет что нехватка работников постепенно уменьшается, а его опросы в I квартале показывали менее острый кадровый дефицит, чем в конце 2025 года. Это переход от «всем срочно нужны люди» к более слабому и осторожному найму.

Supply / Предложение труда
Оценка:74/100
Сигнал: формально сильный, без улучшения
По макро-данным рынок всё ещё очень узкий. Основная статистка Росстата указывает, что уровень безработицы по МОТ остается около 2.1%. Это удерживает блок предложения труда в сильной зоне. Но позитив здесь обманчив: низкая безработица теперь всё меньше говорит о реальном состоянии рынка, потому что слабость проявляется через другие каналы.

Tightness & Matching / Напряжённость и подбор
Оценка:57/100
Сигнал: ухудшается
В марте hh.индекс вырос до 11,4 против 9,8 в феврале. Это значит, что на одну вакансию стало приходиться больше резюме и рынок в целом сместился в сторону большей конкуренции среди соискателей. Но внутри рынка огромная неоднородность: по мартовскому обзору hh.ru дефицит кадров сохраняется в рознице и медицине, а среди самых дефицитных специальностей названы врачи, администраторы магазинов и торговых залов, продавцы и повара. То есть это ухудшение связи между вакансиями и кандидатами: где-то людей всё ещё не хватает, а где-то их уже заметно больше, чем спрос.

Wages vs Productivity / Зарплаты против производительности
Оценка: 56/100
Сигнал: слегка ухудшается
Мартовский hh-обзор показывает медианную предлагаемую зарплату 84,800 рублей, при этом ожидаемая зарплата соискателей осталась на уровне 80,000 рублей. Банк России в марте и апреле повторяется: планы индексации зарплат в 2026 году более умеренные, чем в 2023-2025 годах, но при этом рост зарплат всё ещё опережает рост производительности труда. Т.е. это не новая волна перегрева по зарплатам, но и не отсутствие давления. Зарплатное давление рынка труда ослабевает слишком медленно.

Underutilization / Скрытая слабость
Оценка: 41/100
Сигнал: ухудшается
Это главный риск по модели на начало мая. Банк России в апрельском отчете «О чём говорят тренды» пишет, что в I квартале произошло охлаждение экономики, а в региональных комментариях и мониторинге предприятий есть примеры более слабой загрузки и перехода части компаний на неполные схемы. ЦБ уже описывал именно такой механизм адаптации: не через сильный рост безработицы, а через снижение производительности, загрузки и переход на неполную занятость. По сути, слабость рынка сейчас видна не в числе занятых/безработных, а в том, насколько «полно» этих занятых используют.

Job Quality / Качество занятости
Оценка: 49/100
Сигнал: слегка ухудшается
Свежих федеральных данных по качеству занятости меньше, чем по безработице и вакансиям, поэтому это самый «модельный» блок. Но косвенные сигналы стали хуже: hh.ru пишет о смещении рынка от большого спроса и массового найма к удержанию и внутренней ротации, а Банк России указывает, что адаптация идёт через коррекцию внутри занятости. Обычно это означает на неравномерный рынок, более слабый найм «с улицы» и растущие различия между устойчивыми и периферийными рабочими местами. Поэтому нейтральная оценка апреля негативная

Regional-Sectoral Shifts / Регионально-отраслевой сдвиг
Оценка: 50/100
Сигнал: ухудшается
Неоднородность рынка усиливается. В апрельском мониторинге Банка России сказано, что в I квартале наиболее острый дефицит кадров сохранялся у сельского хозяйства и электроэнергетики, тогда как в транспорте и складских вакансиях ситуация ухудшилась. hh.ru при этом показывает, что основа спроса по-прежнему сосредоточена на рабочем персонале, продажах, производстве, строительстве, логистике и IT, но баланс внутри этих сегментов разный. Это и есть режим распада единого рынка на несколько разных секторальных рынков.

Expectations / Ожидания
Оценка: 45/100
Сигнал: ухудшается
Ожидания бизнеса остаются одним из слабейших блоков. Резюме обсуждения ставки Банка России фиксирует снижение доли предприятий, испытывающих дефицит кадров, и более умеренный рост зарплат. Доля компаний с дефицитом кадров находится на минимуме с середины 2023 года. Это сигнал поздней стадии цикла перегрева.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году
(3)
СССР — система массового образования

СССР не был идеальной страной знаний и образовательного процесса. В нём хватало лишних идеологических ритуалов и зацикливании на правильности. Но при этом, общая система массового образования была не коммерческой услугой для семьи, а важнейшим инфраструктурным проектом государства.

Да, факт, что Советская школа была не про комфорт ученика и не про бесконечное развлечение ребёнка, чтобы ему, не дай бог, не стало скучно от таблицы умножения. Она была про методичную сборку человека, способного читать, считать, запоминать, работать с основными производственными задачами.

Математика, физика, химия, литература, история, черчение, кружки, олимпиады, техникумы, институты, физматшколы, библиотеки, дома пионеров, дома юных техников — всё это создавало не столько образовательную среду, сколько кадрово-отраслевую вертикаль.

Да, система была жёсткой. Да, она часто ломала индивидуальность. Да, гуманитарное образование было с перекосом в идеологическое воспитание. Да, плохой учитель встречался чаще, чем хотелось бы и мог испортить ребёнку всю жизнь.

Но массовый результат был на поверхности: СССР выпускала из системы образования огромный слой людей «высокого интеллектуального качества».

СССР мог соперничать с Западом в космосе, атомной энергетике, математике, физике, инженерии и военной промышленности не потому, что у него были «правильные идеологические установки». А потому что за всеми лозунгами стояла школа, которая умела массово готовить людей к сложной (и сложнейшей) работе.

Россия 2026 года снова нуждается именно в этом.

Не в имитации образования. Не в бесконечных реформах ради отчётов и «смены курса». Не в бесконечных разговорах про цифровые платформы, которые только маскируют и обезличивают базовые проблемы: ребёнок не умеет считывать длинный текст, плохо считает, не держит внимание и не понимает причинно-следственные связи.

Стране нужны люди, способные работать со сложным контентом. Инженеры, врачи, программисты, технологи, учителя, управленцы, офицеры, исследователи, мастера. Но такие люди не появляются сами по себе. Они вдруг не становятся умнее в 25 лет, после курсов «улучшения кадрового потенциала». Они формируются в школе.

С нормального учителя математики. С сильной (и современной) физики. С литературы, которая учит читать не по диагонали. С истории, которая объясняет сложный процесс, а не набор дат и пояснений. С техникума, где уважают рабочую профессию, а не держат подростков как низко-социальный конструкт. С университета, который готовит специалиста, а не продаёт подороже корочку от диплома.

Главная советская идея: образование должно быть массовым, сложным и требовательным.

Не элитарным островком для детей больших городов и богатых родителей. Не услугой, чем бы занять ребёнка до подготовки ЕГЭ. Не бюрократической машиной для отчетов. А системой национального воспроизводства профессионалов.

Потому что слабая школа сегодня, то это не просто проблема родителей. Это слабая промышленность через десять лет. Это слабая медицина. Слабая армия. Слабое управление. Слабая наука. Слабая страна.

СССР не надо (ни в коем случае) копировать. Особенно всю эту идеологическую муштру, показуху и презрение к личной свободе. Но из советского образования стоит вернуть главное: уважение к сложному знанию как к государственной силе.

Страна, которая перестаёт требовать от детей усилий и решения сложных задач, потом вынуждена требовать чудес от взрослых. А чудес, как правило, не бывает.

Поэтому, если у нас школьная программа и процесс, который мы решили упростить и особо не тратиться, то у нас и на выходе будет поколение, которое не справляется с базовыми задачами.

Небольшой цикл на праздники:
Что хорошего было в СССР и зачем это России в 2026 году
(2)
СССР — культ инженера

СССР был не самой удобной страной для жизни. Но он четко осознавал одну очень важную базовую вещь, которую сегодня слишком часто забывают: государство держится не на тех, кто красиво формулирует реальность, а на тех, кто умеет её собирать своими руками.

Инженер, конструктор, технолог, мастер, преподаватель физики, рабочий высокой квалификации — всё это были не просто важные профессии. Это был социальный и политический каркас страны.

Можно сколько угодно спорить о советских зарплатах, быте, очередях, дефиците и способности советской системы превращать талантливого человека в бюрократическую мышь. Но официальный статус технического труда был высоким. Человек, который умел построить мост, сконструировать двигатель, наладить производство, спроектировать станок или запустить лабораторию, находился в центре государственной картины мира.

СССР был страной чертежей. Страной кульмана, лабораторий, заводского цеха, конструкторского бюро, физико-математической школы, техникума, НИИ и кафедры.

Да, всё это часто работало не очень эффективно, медленно, с бюрократическим скрипом. Да, за фасадом больших достижений были плохие бытовые условия, ведомственные войны, закрытые города, перекосы по контролю. Всё было. И в итоге всё дошло до имитирования результатов и отчетности ради отчетности.

Но сама идеология была весьма верной: сложную страну собирают люди, которые понимают сложные системы.

Россия 2026 года упёрлась ровно в эту проблему. Кадровый дефицит, импортозамещение, технологический суверенитет, промышленная перестройка, оборонный заказ, инфраструктура, медицина, энергетика — всё это требует не разговоров о будущем и умения создать красивую презентацию, а людей, которые умеют делать это самое будущее руками и головой.

Не мотивационными лекциями. Не политическими лозунгами. Не административным оптимизмом. А расчётом, дисциплиной, квалификацией и ответственностью.

Проблема в том, что постсоветская Россия слишком долго жила в иной иерархии престижа. Быстрее рос статус тех, кто продавал, распределял, согласовывал, охранял, контролировал, администрировал и красиво упаковывал. А человек, который проектирует, чинит, считает, производит и преподаёт, слишком часто оказывался где-то на втором плане.

Теперь выяснилось, что второй план и был фундаментом.

Нельзя построить технологический суверенитет на презрении к техническому труду. Нельзя закрыть кадровую дыру лозунгами или завозом мигрантов. Нельзя заменить инженера эффективным пиар-менеджером, если менеджер не умеет ничем управлять, кроме своего пресс-секретаря подбирающего ему нужные формулировки.

Опыт СССР здесь важен для нас не как музейная открытка с Гагариным с заводской проходной. Важен сам принцип: стране нужен культ создателя сложных конструкций.

Не декоративный культ рабочего человека для плаката из московского метро. Не дешёвая романтика каски и спецовки. А реальная новая иерархия уважения, дохода и карьерного роста для инженеров, мастеров, преподавателей, технологов, врачей, конструкторов, учёных и квалифицированных рабочих.

Потому что государство, которое не уважает тех, кто умеет строить и конструировать, однажды обнаруживает, что ему приходится импортировать не только технологии — ему приходится импортировать и модель будущего. Американскую, европейскую, китайскую, японскую. Какую угодно, но не российскую.

И как мы смогли убедиться — эту модель в любой момент могут выключить и мы останемся не с чем.