Подгорнов.Экспертиза

Глава СПЧ Валерий Фадеев предложил вернуть устные экзамены в школах для живой проверки знаний из-за развития ИИ и нейросетей

Предложение (очередное) вернуть устные экзамены в школы из-за того, что ЕГЭ — это плохо, а теперь еще ИИ — это плохо, это всё очень красивый популизм. Живой разговор с учителем, проверка мышления, умения объяснить, защитить позицию, не прятаться за шаблонным ответом и текстом, который за тебя написал ИИ. Всё это прекрасно звучит.

И я согласен, что с точки зрения педагогического процесса, с точки зрения улучшения знаний в этом есть смысл. Но реальность в том, что администрировать это в современной российской массовой школе — невозможно.

Потому что ЕГЭ и вся большая система тестовой проверки знаний появились как форма оптимизации. Государству нужно было быстро, массово, сравнительно дёшево (и формально одинаково) проверить миллионы школьников в огромной стране.

ЕГЭ — управленческо-административная единица. Она стандартизирует результат, снижает роль конкретного учителя, делает выпускников сопоставимыми между регионами, уменьшает пространство для прямой коррупции и позволяет системе образования работать в режиме массового конвейера.

Да, у этой массовой оптимизации есть цена. Неприятная. Поколение ЕГЭ не про живую мысль. Не про способность рассуждать. Оно про натаскивание на конкретный экзамен, с набором форматов, критериев и правильных траекторий ответа.

Но у всего этого есть одно ключевое преимущество — это дешевле и доступней как массовый продукт.

Устный экзамен — это совсем другая экономика вокруг образовательного процесса. Совсем другие бюджеты. Чтобы нормально принимать устный экзамен, нужны не просто вопросы и билеты. Не общий курс. Нужны подготовленные учителя, которые сами умеют в рассуждение и живую мысль. Нужны времячасы не сравнимые с «оптимизированным ЕГЭ». Нужны отдельные комиссии, которые будут «проверять экзаменующих», чтобы снизить коррупцию и субъективность. Для этого всего нужны аудитории, процедуры записи, отдельные комиссии для апелляций. Отдельные инструкции для единых критериев, которые бы они были равны для школьника из Москвы и школьника из маленького пригорода Ижевска.

То о чем всё говорят про оценку знаний через устный экзамен — это ведь не просто «прогнать» ученика за пять минут, а действительно проверить, понимает он предмет или просто повторяет заученную формулу. Т.е. это время и деньги.

И давайте честно — современная российская школа в её нынешнем состоянии не может массово позволить себе устный экзамен. Не потому, что устный экзамен это плохо, а потому, что он слишком дорогой для системы, которая уже в режиме кадрового дефицита, перегруженных учителей, больших классов, излишней отчётности и постоянной экономии.

Устный экзамен требует избытка педагогического ресурса. А российская школа работает не с избытком, а с хроническим недобором. Тот самый советский устный экзамен — это 10% процентов ВВП на образование и науку. А у нас сейчас… 1% от ВВП около 4% от скромного федерального бюджета.

Можно, конечно, продолжить разговоры про то какой ЕГЭ плохой. У нас любят «за всё хорошее — против всего плохого». На словах. Но на практике нет денег и ресурса на дополнительную нагрузку на учителей, на инфраструктуру школ, на региональные и федеральные бюджеты.

Я полностью согласен, что тот же ИИ подрывает доверие к письменным работам. Сочинение, реферат, домашнее задание, презентация, даже часть аналитического ответа теперь могут быть написаны ИИ. Это факт, что для того, чтобы понять, знает ли ученик что-то сам, его нужно спрашивать вживую. Не «что написано в файле», а «что у тебя в голове».

Но живая проверка знаний стоит очень дорого. Оффлайн образование — это слишком дорого. Живой учитель — это слишком дорого.

У нас в бюджете оптимизированная школа, которая десятилетиями двигалась в другую сторону: меньше субъективности, больше стандартизации, меньше «живого», больше «общих форм», меньше педагогической работы — больше управляемой отчётности.

Отдельная ирония в том, что единственный сценарий, при котором массовые устные экзамены станут технически более реалистичными — это провал демографии.

Если низкая рождаемость дойдёт до точки, при которой детей в школах физически станет заметно меньше, тогда у системы образование может появиться время на одного ученика. Будут меньше классы, меньше общий поток, меньше экзаменуемых, меньше нагрузка на проверку.

То есть устный экзамен может вернуться не потому, что государство повысит бюджеты на хорошее образование, а потому что учеников станет меньше.

Это довольно мрачная формула. Но хоть какой-то позитив в ней будет.

ЕГЭ, еще раз, это экзамен большой демографии, большой страны со сложной бюрократической системой, где нужно быстро «проверить» массовый поток.

Устный экзамен — это экзамен малой демографии или больших затрат на образование, дорогих школ, сильных учителей, у которых достаточно времени на каждого ученика.

Современная российская школа находится ближе к первой модели, чем ко второй. Позитивный скачок может быть только при резком увеличении затрат на образование. В два раза — это минимум. Такие оценки стоимости перехода на устный экзамен, если за основу мы берем советскую систему образования. Советское образование было качественным потому что было очень дорогим! Россия никогда не тратила на образование сравнимые суммы. Другие приоритеты.

Если без популизма, то всё как-то так. Устный экзамен — это хорошая и правильная история. Я двумя руками «за». Но денег на него и системы вокруг него — нет. Поэтому все эти годы я и не видел смысла в критике ЕГЭ. Система с огромными минусами и проигрывает устному экзамену, но это единственная система, которую может себе позволить российское образование за те деньги, которые у него есть. Я бы даже сказал, что результат даже выше тех вложений, которые у нас выделяются на образование и науку.

Поэтому, как цель при смене приоритетов в бюджете — всё правильно. Надо возвращать устный. Но сначала разговор должен быть про рост экономики, про отсутствие дефицитного бюджета, про переориентацию расходов федерального бюджета на образование и науку. Т.е., если без популизма, то этих разговоров пока предметно нет. Пока у нас модель «сдержанного роста». Т.е. модель выживания с тем набором средств, который имеется. И тут ЕГЭ и его «дешевая оптимизация» — очень даже кстати. Дешево и сердито, как говорится.

Хорошо, что хоть это работает и ученики получают хоть какие-то знания и перспективы. Для минимальных процентов ВВП на образование — это хороший результат.

Выручка продуктового ритейла за прошлый год выросла почти на четверть — до 16,34 трлн рублей. Звучит как потребительский бум. Но самое интересное в структуре: 86% участников отрасли — это индивидуальные предприниматели.

Я бы назвал это явление ИПизацией торговли. По числу игроков рынок дробится на мелких участников, но по деньгам всё концентрируется у сетей, маркетплейсов и крупных дистрибьюторов. Т.е. крупняк забирает масштаб, основную логистику, закупку и возможности отрабатывать с поставщиками, а мелкий ИП работает в формате «на районе», в рамках патентов, ПВЗ и немассовой розницы.

И вот тут важно не обольщаться красивым словом «предпринимательство». У нас не бум предпринимательства и бизнеса. В том и дело, что слишком часто рост ИП — это не строительство нового бизнеса, а покупка себе рабочего места. Человек формально предприниматель и «бизнесмен», а по сути сам себе продавец, курьер, закупщик, бухгалтер и охранник в одном лице. Это экономическая самозанятость, а не бизнес в стуктурном смысле.

Причины в том, что ИП проще по отчётности и налогам. ООО для микробизнеса стало токсичной формой, а маркетплейсы создали инфраструктуру, где можно быть маленьким звеном чужой платформенной махины.

Проблема тут в том, что столь массовый ИП — это не первая ступень роста, а потолок. Конечная точка развития бизнеса. Предприниматель сознательно не растёт, потому что при переходе из малого в средний сразу прилетают НДС, проверки и критичная отчётность. В России быть маленьким безопаснее, чем становиться средним.

И нужно понимать, что это уже не экономика развития, а экономика уклонения от роста (и в этом смысле торговля просто повторяет общую судьбу всего «среднего» — я уже указывал, что сейчас во всем мире страдает именно середина: средний класс, средние фирмы, товары среднего качества).

Ну а главное для экономики РФ — за ростом общей кассы «доходов ИП» стоит не разбогатевший покупатель. Не массовый спрос. По прогнозу Минэкономразвития, рост оборота розницы в 2026 году замедлится до 0,8% против 4,1% годом ранее. А доля расходов россиян на еду достигла 39% — максимум за 18 лет. Это важный индикатор. В развитых странах на питание уходит 10-15% бюджета семьи, у нас — 40%, а медианно, наверное, и за 50%. Доходы по кассе растут за счёт роста цен, а не за счёт роста благосостояния.

Думаю, картина складывается такая: сети укрупняются, покупатель экономит, малый бизнес дробится, государство получает красивую статистику занятости и прочие «статистические данные».

ИПизация торговли — это не катастрофа, это неприятный симптом. Симптом того, что экономика всё чаще производит не растущие компании, а мелкие юридические оболочки вокруг персонального труда — последнее убежище человека в сжимающемся спросе.

И общий вывод (который применим сейчас к многим экономическим трендам в экономики РФ): как период — терпимо, если будет компенсация по драйверам развития. Если же это «долгоиграющий тренд», то эрозия неизбежна и макроэкономика может просесть до уровня «некомпенсируемой».

Про реальные демографические проблемы

Да, демография вокруг рождаемости — это уже не самая актуальная демографическая проблема РФ. Шок, я понимаю, но мы же в 2026-ом, а не в 2016-ом. Это десять лет назад демография рождений падала с высшей точки и было актуально её сдерживать и адаптировать социальную модель к «слаборождаемости». Но политика у нас инерционного толка. Особенно социальная. Во многом она у нас сохраняет инерцию еще с советских времен. Поэтому мы потратили десять лет, чтобы «вернуть рождаемость». И мне кажется, еще цикл будем пытаться сделать тоже. Очевидно, что с тем же «успехом».

Но «слаборождаемость» — это новая нормальность. Коридор СКР 1.3-1.5 это долгоиграющий тренд. Чтобы его сломить нужны фундаментальные перемены в медицине, в автоматизации рынка труда. Что-то из «21 века», что мы думали вот-вот случится, но у нас сейчас горизонт на 2030 год, а кроме первых ступенек развития ИИ у нас ничего особо нет. Будет ли? Возможно, но в текущем цикле этого нет.

Зато есть старение население. Это прям событие ближайших лет. Неотвратимое. Которое уже сейчас имеет огромное влияние на рынок труда, бюджет, здравоохранение, социальную инфраструктуру и производительность труда. Старение население в больше степени определяет «семейную повестку», чем рост разводимости или бездетности.

По прогнозу Росстата, в 2026 году население старше трудоспособного возраста составляет около 37,7 млн человек, или 27,8% населения. При этом возрастная группа 60+ уже находится примерно на уровне четверти от населения страны. По оценкам, к 2030 году люди старше 60 лет будут составлять 25,4% населения России, а к 2046 году — уже 30,4%. Сейчас в этой «старой когорте» около 35,6 млн человек.

На 1 апреля 2026 года в системе Социального фонда числилось около 40,4 млн пенсионеров, средняя пенсия составляла примерно 25,4 тыс. рублей. Бюджет Социального фонда на 2026 год предусматривает расходы около 18,7 трлн рублей, из которых пенсионные выплаты являются крупнейшим направлением.

А теперь двигаем эту нагрузку вперед до 2030 года. Количество пенсионеров будет значительно расти. Индексация неизбежна. Каждый новый год — это рост нагрузки на Соцфонд.

Еще большая нагрузка идет на рынок труда. Я много раз писал, что СВО и мобилизация, отток кадров в оборонку — маскируют куда более глубокую проблему. У нас началось массовое старение рабочей силы. Есть (скромные еще) оценки, что к 2030 году нам нужно будет компенсировать до 11 млн выбывающий с рынка труда «пенсионеров». Молодых нет и не будет — это уже факт, а пенсионеры есть и будут жить достаточно долго.

И это тоже нагрузка на бюджет. Это перестройка всей системы здравоохранения на обслуживание «старости». Это больше хронических заболеваний, больше (дорогостоящей) онкологии, сердечно-сосудистые риски, деменция, инвалидности, а также потребность в уходе за больными и маломобильными группами.

Активный пенсионер с собянинского плаката про долголетие — это прекрасно. Но сколько их будет в процентном соотношении? Это соотношение — роста продолжительности жизни и роста продолжительности здоровой жизни — ключевое для экономики и социалки страны.

И отдельно про семью.

О старении обычно говорят в контексте пенсий и нагрузки на социальный бюджет, но самый тяжёлый удар будет не по Пенсионному фонду, а по структуре конкретной семьи.

Пожилой родитель. Работающая дочь. Внуки. Ипотека. Кредиты. Региональная поликлиника. Дорогие лекарства. Уход после инсульта. Уход после травмы. Деменция. Нехватка сиделок. Инфраструктура региональной медицины.

Это неприятная демография. Но тем не менее — это реальность и базовая архитектура российской семьи ближайших лет.

Особенно важно: старость в России сильно феминизирована. Среди пенсионеров женщин почти в два раза больше, чем мужчин. По данным Соцфонда, в 2025 году женщин-пенсионеров было около 27,3 млн, мужчин — около 13,8 млн.
Значит, вопрос старения — это ещё и вопрос одинокой женской старости, вдовства, низких доходов (из-за дискриминации женщин на возрастном рынке труда), слабого ухода, социальной изоляции.

Не самая «красивая» повестка для ПМЭФ, согласен. Но тем не менее — это и есть реальные проблемы с демографией РФ на ближайшие годы. Потому что демография — это не только «сколько родилось». Это куда важней «сколько работает». Сколько лечится. Сколько получает пенсию сейчас, а сколько будет получать через пять лет. Сколько нуждается в уходе и сколько «высокобюджетного ухода» потребует через пять лет. Сколько у нас «одиноких». Сколько регионов опустынивается через старение населения. И конечно — сколько семей в итоге станет бесплатными социальными службами имея при этом одного-двух детей.

Важно понимать (для тех, кто сегодня строит миллиардные планы на ПМЭФ), что Россия входит не просто в демографический кризис низкой рождаемости. Это только одна проблема. Уже очевидная и во многом «приземленная». Главная же история в том, что у нас сейчас фаза стареющей экономики.

Это означает: меньше молодых работников, больше пенсионных обязательств, выше нагрузка на здравоохранение, больше потребность в социальном уходе, сильнее давление все типы семей, более осторожное и во многом уставшее общество. Социальная ткань общества будет иной. Это будет общество «старых». С жестким разрывом в контакте с «молодым». Это уже сейчас наблюдается через «нападки на зумеров». И этот разрыв будет только усиливаться и приводить к конфликтам.

Вот демография на ближайшие годы. Вызовы для России.

Про дискуссию вокруг рождаемости

Надо понимать, что сейчас в 2026 любой общий разговор про демографию и рождаемость — не имеет смысла. Говорить можно только предметно, потому что проблема давно за рамками общих понятий.

Проблема сложная, структурная. С разными особенностями и разным влиянием на разные группы.

Например: женская занятость после рождения ребенка. Это отдельная большая тема, по которой можно отдельный форум организовать.

Серьезно. У нас это всё сводится к идеологическому призыву, что «женщина должна рожать вопреки», а разбор должен быть на уровне: а сколько она теряет в доходе, насколько растрачивает карьерный потенциал и еще важная часть — пенсионные права после рождения ребёнка.

Кто-то так предметно говорит об этом? Очень редко. Наоборот такие вещи стараются замалчивать, чтобы женщины не думали лишнего. Решались на ребенка не смотря на все издержки материнства. Не знали о них и не думали!

Само понятие «издержек материнства» у нас табуировано. Нельзя произносить в слух, что мать теряет в доходе и пенсии из-за рождения детей. А мужчина, например, только приобретает, выигрывая в моменте гонку доходов (которая в капиталистическом, а не коммунистическом, рынке труда очень даже существует).

Женщина должна молчаливо принимать все удары капиталистической экономики и твердить себе про «высшую роль». Рожать вопреки.

На самом же деле, правильный подход — это обсуждение. Открытая дискуссия о сложностях, которые есть у матерей в России. Например, о доступности яслей до трех лет. Или о том, какая часть женщин возвращается на работу после рождения первого-второго-третьего и насколько они теряют в доходе по сравнению с карьерой до. А ведь это у матерей плюс один-два-три в графе расходов, а доходы ниже! И есть ли в этом дискриминационная модель в пользу мужчин и бездетных? Не будем это обсуждать, потому что слишком сложное.

Хорошо, проще. Сколько стоит няня и какого она качества в больших городах России? Есть ли возможность гибкой занятости для матери с ребенком (вплоть до 7-18 лет)? Даже таких дискуссий минимум.

У нас очень четкая линия, что государство хочет (а часто и требует) больше детей, но не всегда компенсирует женщине экономическую цену материнства. Ссылаясь на выплаты и маткапитал. На льготы. А всего этого ничтожно мало. Этого не хватает даже чтобы удерживать рождаемость на прежних уровнях, не говоря уже про рост.

Когда государство заговорит про карьерный штраф, пенсионный штраф и общий доходный штраф материнства и предложит женщинам компенсацию этих издержек — тогда будет «возможность» для рождения детей. Тогда будет хоть какая-то надежда на стабилизацию рождаемости.

Пока же у нас много слов — которые важны, не подумайте, что я против идеологии. Она важна, просто её эффективность ограничена. Если 15 лет долбить только про «традиционность», то будет СКР 1.4 — доказано Россией. Если все деньги тратить на маткапитал, льготы и разовые выплаты, то будет СКР 1.4 — доказано Россией.

Нужно что-то еще. Много еще. Вот я о чем. Демографическая политика в РФ нуждается в расширении и спецификации. В более углубленном и точечном характере поддержки.

По демографии на ПМЭФ из года в год — идеология и «месседжи».

Хотя казалось бы — форум экономический — могли бы и поговорить про доходы домохозяйств, про растущие расходы домохозяйств, про карьеру матери, про карьеру отца, т.е. про рынок труда.

Но нет. У нас свой путь внушения россиянам, что «надо рожать». Просто надо. Ценности!

Это очень-очень плохая история. Она в статистике падающей демографией, как результат «эффективной» политики. Государство продолжает заниматься в контексте демографии чем угодно, кроме решения реальных проблем.

А проблемы вокруг демографии не идеологические, а материальные. Доход семьи; инфраструктура, в которой живет семья; экономическая уверенность, которой обладает семья.

Я еще раз повторюсь, что намерение иметь детей (в том числе вторых и третьих) есть у большинства россиян. Нет возможностей.

Что в этой ситуации делает государство, о чем оно годами говорит? Конечно, о намерениях. Всё склоняет россиян, чтобы они «решились». А они и без государства решились, но денег нет. Садика нет. Квартиру-машину не купишь. Доходов минимум.

Об этом на главном экономическом форуме говорить как-то неудобно. Лучше задавать рамки «традиционных ценностей». Очередные. Скоро третье десятилетие пойдет «традиционной повестки» в РФ. А она всё никак не станет в головах чиновников массовой. Нужно что-то всё время им достраивать в ней. К 2030 может взлетит, как говорится. Подождем.

Моя оценка, если позволите, что ПМЭФ вызывает раздражение у большой части россиян. Неуместностью новых люксовых Ауросов на фоне невозможности для большинства россиян купить даже поддержанную Ладу.

Эта дистанция между «элитами» и «простым народом» будет продолжать расти. К сожалению, этот курс видимо выбран осознанно. Элиты будут говорить на языке успеха. Про устойчивость, стабильность, новые модели роста, а простой россиянин будет понимать, что это видимо не про него, а «сами про себя». Они будут жить хорошо и успешно. Не особняк в Италии, так особняк в Турции или где-нибудь в Азии. Всё у них будет хорошо в будущем. Про этом ПМЭФ.

Сейчас, как мне кажется, в принципе дискурс «будущего» крайне сложен. Пафос ПМЭФ ведь не подразумевает модели терпения и смирения. Не подразумевает модели «затянутых поясов». Он про другое. Про миллиардные прибыли и большие деньги в будущем. А у обычного россиянина счет за ЖКХ и экономия на корзине Вайлдбериз. В этом смысле пафос ПМЭФ будет издевательством. Уж, простите. Слишком большая разница между «картинкой» и реальностью.

Ну, а главное, пожалуй, пафос вокруг «новых технологий». ИИ, цифровая экономика, беспилотные машины, грузовики и т.п. А реальность в том, что VPN и неработающий Интернет в дешевом китайском смартфоне. ПМЭФ сигналит, что какие-то там достижения в будущем и технологические прорывы, а россиянин живет внутри ограничений базовых технологий.

Это большая проблема. Я не уверен, что её осознают наверху. Сменилась модель общественного договора между элитами и народом. Полноценно.

Было: «Мы (элиты) обеспечиваем вам стабильность, рост доходов, улучшение инфраструктуры (на фоне разрухи 90х), а вы обеспечиваете общую лояльность и не спрашиваете за миллиардные траты».
А стало: «Мы (элиты) обеспечиваем вам защиту и выживаемость, а вы адаптируйтесь к переменам». Всё.

Не мобилизационный режим, когда где-то впереди еще было «лучшее будущее». Нет, этого уже нет и все понимают. Сейчас просто режим выживания. Новый общественный контракт не про «лучшую Россию». Он про то, что она сохранить свою конфигурацию и выстоит.

И всё это понятно и народ, я уверен, принимает сложность ситуации и нарастающее внешнее давление. Вопрос именно в том, что и элиты должны разделять этот режим ограничений и проблем. И элиты должны ощущать, что «не всё получилось». Пока же контраст слишком звонкий. У элит всё прекрасно, а народ перетерпит.

Это не означает, что будут открытые протесты или что-то такое. Это именно про нарастающий разрыв, про дистанцию, которую будут сложно компенсировать. И уже этим разрывом и дистанцией могут начать пользоваться другие. Опасность в этом.

Российская экономика перед ПМЭФ: есть рост, но обеспечивать его всё дороже

ПМЭФ-2026 проходит в момент, когда российская экономика уже не фазе кризисного перегрева, но ещё далека от фазы «здоровья».

Формально Россия избежала большого кризиса. Производство «охладилось», но не ушло в глубокий минус; безработицу удерживают на низких показателях; потребительский спрос замедлился, но не остановился; бюджет продолжает финансировать всё ключевые обязательства, а внешний контур «дружественных отношений» после 2022 был перестроен быстрее, чем многие ожидали. Но к лету 2026 года все эти драйверы умеренного роста заметно выдыхаются.
Главная проблема российской экономики сейчас не в том, что она «в кризисе». Главная проблема в том, что даже умеренный рост стал слишком дорогим, крайне трудным в реализации и менее качественным в стратегическом смысле.
 
По обновлённому прогнозу Минэкономразвития, рост ВВП России в 2026 году понижен до 0,4%. Банк России даёт чуть более широкий коридор: 0,5-1,5%. Это конечно не экономика прорывов. Это сейчас фаза охлаждения (или вернее торможения) после периода мобилизационного перегрева.

Что реально происходит?

Первое — ставка и инвестиции. Ключевая ставка после снижения в апреле остаётся на уровне 14,5%. Для инфляции (по большей части) это лекарство. Для бизнеса – затянувшийся период дорогих денег. При такой цене денег нормальная инвестиционная активность падет до околонулевой отметки. Минэкономразвития ожидает сокращения инвестиций в основной капитал в 2026 году на 1,5%. Это, пожалуй, самый тревожный показатель: денег хватает на то, чтобы поддерживать текущую производительность, но без инвестиций экономика проедает потенциальный рост.

Второе — бюджет. За январь-апрель федеральный бюджет получил дефицит почти 5,9 трлн рублей, или около 2,5% ВВП. Минфин объясняет это опережающим финансированием расходов, и частично это справедливо. Но проблема не только в календаре, а в том, что нефтегазовые доходы за тот же период упали на 38,3% год к году. А это уже структурная проблема: бюджет всё сильнее зависит от налоговой нагрузки на внутреннюю экономику и от заимствований по весьма дорогой ставке.

Третье — инфляция. Да, она замедляется. ЦБ прогнозирует 4,5–5,5% по итогам 2026 года. Но устойчивые ценовые риски не исчезли: тарифы, зарплаты, бюджетные расходы, логистика, импортные ограничения, спрос в оборонке. Инфляция «не двузначная», но она остаётся тревожным фактором. Именно поэтому быстрое (и значительное) снижение ставки маловероятно. ЦБ боится не столько текущих цен, сколько повторения цикла перегрева.

Четвертое — рынок труда. Низкая безработица выглядит «хорошей картинкой», но за ней скрываются: секторальный дефицит кадров, проблемы бизнеса после «зарплатных гонок» и ухудшение соответствий, то есть те, кто ищет работу слишком часто не нужны бизнесу. Для экономики это всё означает, что прежде всего страдает эффективность. Люди заняты, но бизнесу всё труднее находить нужные кадры по приемлемой цене. А те кто занят, не дают роста производительности труда.

Пятое — частный сектор. PMI в промышленности в мае поднялся до 48,8 с 48,1, но всё ещё остаётся ниже 50 пунктов, то есть в зоне сокращения деловой активности. В услуговом секторе апрельский PMI тоже был ниже 50. Это чистое охлаждение спроса, снижение заказов и общей уверенности бизнеса в завтрашнем дне. Экономика, еще раз, не стоит на месте, но движение в плюс на минимальные проценты дается крайне тяжело.

То, были проблемы, а теперь о точках роста. Они есть.  

Технологическая адаптация. Санкции и ограничения не убрали из экономики промышленность. Она всё еще дает развитие. Да, секторально. Машиностроение, компоненты, энергетическое оборудование, софт, промавтоматизация, беспилотные системы, кибербезопасность, логистика, агротех – это реальные ниши, где у России есть внутренний (а местами и внешний) спрос, качественный государственный заказ и понятная «бюджетная мотивация».

Внутренний рынок. Он стал менее привлекательным, зато более стратегическим. Ритейл, еда, фарма, строительство, ЖКХ, транспорт, туризм, образование, медицина, бытовые сервисы — всё, что связано с повседневной жизнью 140+ млн человек, остаётся базой роста. Но, стоит сказать, что здесь выиграют не романтики-новаторы из малого/среднего бизнеса, а те, кто умеют в госконтракты, автоматизацию процессов и оптимизацию при дорогих деньгах.

Восток и Юг. Россия уже встроилась в новую географию торговли: Китай, Индия, Турция, Ближний Восток, Центральная Азия. Конечно, здесь без иллюзий. Это не бесплатная замена Европе и «глобалистам». Это во многом куда более жёсткий, прагматичный рынок, где партнёры (с удовольствием) используют российскую зависимость от новых маршрутов и новых посредников. Многополярность прекрасно звучит на панельных выступлениях форума. Но в реальных контактах она обычно выглядит как тяжелые переговоры, где тебя оценивают с позиции твоих слабостей. А значит дополнительные премии, скидки, логистические издержки.

Инфраструктура. Железные дороги, порты, Северный морской путь, энергетика, дата-центры, городская инфраструктура, связь. Россия слишком большая страна, чтобы расти без инфраструктурной базы. Но здесь ключевой вопрос: а кто платит? Если всё снова ложится на бюджет (дефицитный) и госкомпании (с дорогими кредитами), рост возможно и будет, но вместе с ним вырастут долги, тарифы и давление на частный сектор. В инфраструктуру нужны внешние инвестиции. Без них – это выживание.
 
Во многом это и есть общий вывод по экономике перед ПМЭФ: российская экономика 2026 года не разрушена, она не в кризисе, но она глубоко завязла в фазе очень дорогого слабого роста.

Да, она научилась жить под санкциями. Научилась менять маршруты и торговать с другими странами. Научилась поддерживать производство. Научилась держать занятость. Но теперь Россию ждет куда более сложный этап: не выживание и адаптация, а переформатирование для будущего роста.

Сейчас ситуация, что слабый рост держится только на бюджете, оборонном заказе, дорогом кредите, дефиците кадров и административной мобилизации. Это не полноценная модель развития. Это модель выживания. Она безусловно может работать долго, но она изнашивает потенциал будущего роста. Она изнашивает бизнес, людей, инфраструктуру и инвестиционные циклы. Она изнашивает инфраструктуру.
 
На ПМЭФ мы, скорее всего, ничего этого не услышим. Там будет «витринный вариант», про перспективы и взлеты к 2030 году. Но реальность такова, что все модели роста в прежней реальности «выживания». А она исчерпала себя.

Реальный главный вопрос форума должен быть: Как России перейти от «экономики выживания» к экономике роста?

Для этого нужны не только деньги и государственные программы. Прежде всего нужны длинные инвестиции (без дорогих денег), нужная технологическая база (внутренняя), нужна адекватная конкуренция (а не госзаказы), предсказуемые правила на годы вперед, нужна кадровая модернизация и оптимизация. Ну и честное признание, что мобилизационный рост прошлых лет от 2022 года – исчерпал себя.

Россия прошла стресс-тест. Дальше начинается тест на умение в рост при сохранении негативных факторов. Т.е. тест на умение в эффективность.

Но что-то мне подсказывает, что вместо эффективности на ПМЭФ мы привычно увидим эффектность. Ради этой «красивой картинки» всё и затевается.

Про Россию и Армению

Моя оценка: нынешняя эскалация между Россией и Арменией на 50% состоит из реальной геополитики и на 50% из политического театра для внутренней аудитории.

Ереван перед выборами демонстрирует избирателю независимость. Пашиняну очень важно показать, что Армения больше не страна, которая ждёт разрешения из Москвы (или откуда-то еще) на каждый внешний шаг.

Москва тоже играет для своей внутренней аудитории. Отзыв посла, угрозы по газу, разговоры об ЕАЭС, намёки на украинский сценарий нужны не столько для увещевания Армении, сколько нужны российскому обывателю, чтобы показать: Россия не теряет влияние в СНГ.

Но реальность, как мне кажется, не такая приятная для всех участников. Россия действительно теряет прежний вес в СНГ. Не потому, что Москва внезапно стала слабой. А потому, что в мире размывается сама логика блоковой дисциплины. Малые и средние государства больше не хотят быть вечными клиентами одного центра силы. Они хотят брать газ у одних, деньги у других, оружие у третьих, гарантии у четвёртых и называть всё это дело суверенитетом.

Ирония в том, что именно Россия много лет говорила о многополярном мире. Буквально стояла в авангарде этих процессов. Но многополярность работает не только против США. Она работает против любого центра силы, который привык считать соседей зоной своего влияния.

Армения сейчас не просто уходит от России. Она пытается выйти из режима региональной зависимости. Это болезненно, рискованно и далеко не факт, что успешно. Но это уже не дипломатический разворот. Или политический курс отдельного политика. Это симптом новой мировой системы, где союзников больше нет, а есть только клиенты по той или иной взаимовыгодной опции.

День защиты российских детей от ожирения

1 июня принято пафосно говорить о защите детей. Что-то красивое, торжественное, про счастливое детство, про лучшее будущее, про заботу и безопасность.

Но в 2026 году один из самых недооценённых фронтов защиты детей не где-то на улицах, в Интернетах и даже не в школе. Он на кухне, в магазине, в холодильнике и в родительской корзине с продуктами у кассы супермаркета.

Российских детей всё чаще надо защищать от пищевых привычек взрослых.

От сладких напитков, которые покупаются «просто попить». От фастфуда, который выдаётся за семейный досуг. От ультрапереработанной еды, которая экономит взрослым время, но забирает здоровье у детей. От постоянного сахара, соли, снеков, соусов, булочек, «детских» йогуртов и «натуральных» соков, которые по сути становятся ежедневной подпиской на калории.

Это уже давно не вопрос эстетики и внешности. Не вопрос «полный ребёнок или худой ребёнок». Не как он выглядит в глазах других. Хотя это важно. Но куда важнее факторы будущей трудоспособности, социальной мобильности и общего качества жизни.

По данным Минздрава, диагноз «ожирение» в России имеют более 600 тысяч детей. Если считать от общей численности детей до 18 лет, это около 2%. Но это только верхушка медицинской статистики. Избыточный вес уже фиксируется почти у каждого пятого ребёнка, а реальное число детей с проблемами веса может доходить до 6 млн. С 2018 по 2024 год заболеваемость ожирением среди детей до 15 лет выросла более чем на треть.

И это только медицинская статистика. А есть ещё бытовая реальность: у нас миллионы детей, которые с детства привыкают запивать еду сладкой газировкой, перекусывать сладким батончиком, есть «что-то быстрое» вместо нормального ужина и воспринимают фастфуд как поощрение.

Главная проблема в том, что дети сами не формируют эту реальность — её формируют за них взрослые.

Взрослый покупает «натуральные» напитки.
Взрослый приносит домой сладости.
Взрослый заменяет еду перекусами.
Взрослый говорит: «Ну он же ребёнок, пусть порадуется».

А потом тот же взрослый удивляется, почему ребёнок не любит обычную еду, плохо двигается, быстро устаёт и всё время хочет сладкого.

Это не детская слабость. Это сформированная взрослыми привычка. Опасная для здоровья и психики ребенка привычка.

ВОЗ связывает рост детского ожирения с пищевой средой, в которой детям легко доступны сладкие напитки, солёные и сладкие закуски, фастфуд и ультрапереработанные продукты. В 2025 году в мире уже 188 миллионов детей школьного возраста и подростков живут с ожирением. Это примерно каждый десятый.

И самое неприятное начинается дальше. Детское ожирение не заканчивается в детстве. Оно слишком часто переходит во взрослую жизнь вместе с диабетом 2-го типа, проблемами с сердцем, суставами, гормональной системой и ментальной нестабильностью. То есть мы получаем не просто «полного ребёнка», а взрослого человека, который уже к 20-30 годам имеет ограничения по здоровью, по работоспособности, по социализации.

Для государства это не мелочь и не погрешность. Это будущая нагрузка на социальную архитектуру. На медицину. Это снижение производительности труда. Это больше больничных, меньше мобильности, хуже качество человеческого капитала. Можно много говорить о демографии, но если дети растут на быстрых углеводах и переработанной еде, демография превращается не в ресурс, а в растущую проблему.

Поэтому День защиты детей в 2026 году должен быть не про пафосные речи об абстрактной защите детей, он должен быть про то, что ребенка надо защищать от невежества и безразличия взрослых, упакованных в яркую бутылку с «натуральным» соком, дешёвый перекус и фразу «ничего страшного не будет».

Страшное как раз в том, что это происходит слишком часто.

Это правда, что один бургер не разрушает здоровье. Один стакан сока, одна шоколадка не приводят к ожирению. Все разрушает системная привычка, в которой сахар, переработанная еда и «дешевые» калории становятся нормой детства.

Сегодня нужно защитить детей от взрослых, которые формируют в детях эту привычку.

Наконец, развитие искусственного интеллекта требует огромного, огромного потребления и использования энергии. У России есть в этом смысле, безусловно, тоже конкурентные преимущества.

©

Президент прав, что искусственный интеллект становится не только технологической, но и энергетической отраслью. Без дешёвой и устойчивой электроэнергии больших ИИ-моделей не будет.

Но российское преимущество здесь не такое прямое, как может показаться. Проблема конечно не в том, что страна не может произвести электричество. Проблема в том, что дата-центр требует не просто «розетки». Ему нужна мощность в конкретной точке, подстанции, сети, охлаждение, оптика, дороги, жильё для специалистов, эксплуатационная база и сроки подключения, которые укладываются в заложенный бюджет.

У России много энергии как ресурса. Но вопрос ИИ решается не на уровне ресурса, а на уровне инфраструктуры. Можно иметь дешёвую и доступную генерацию в одном регионе и дефицит подключаемой мощности там, где есть инфраструктура и кадры.

Я уже описывал все это в цикле Зачем России ИИ?, но повторюсь:

Во-первых, нужна качественная связь. Не только мегаватты мощности, но и каналы передачи данных, резервирование, внутренняя (+ хотелось бы международная) связь, как сеть работающий каналов.

Во-вторых, нужны кадры-кадры-кадры. Даже самый базовый дата-центр это приличное количество инженеров, энергетиков, сетевиков, спецов по охлаждению, по безопасности, по текущей эксплуатации. Качественных спецов.

В-третьих, инфраструктура города. Или «подключение» к большому хабу, где уже есть школы, садики, жилье и больницы. Но тогда проблема, что хаб сам по себе требует приличных мощностей. Или принцип «инженерного городка» под новую инфраструктуру, где придется привлекать персонал.

Четвертое, это оборудование, которое по большей части не производится в РФ. Серверы, сетевое оборудование, системы охлаждения — всё это живет в реальности санкционных ограничений.

И пятое, сроки подключения. Как показал опыт США и Ближнего Востока дата-центры могут строиться быстрее, чем энергосети успевают дать подключение. А в «гонке ИИ» постоянные переносы означают отставание на циклы развития.

Поэтому, да энергетика может стать преимуществом России в ИИ, но только, если она будет интегрирована в готовые вычислительные кластеры, с учетом: во-первых, во-вторых, в-третьих… Без этого «много энергии» останется таким же сырьевым преимуществом, как наши текущие запасы газа или нефти: сильный аргумент на бумаге, но не готовая технологически-ёмкая экономика. Мы ведь уже прожили циклы с нулевых, когда имели «энергетическое преимущество».

Было ли оно реализовано (или просто распродано)? Вопрос риторический.

А ИИ куда более ресурсоёмкий продукт, чем производство смартфона или хорошего авто.

Про курс рубля

Главная проблема с курсом рубля — стратегическая. То что «красиво» выглядит в моменте — не очень хорошо влияет на «большую картинку». Я имею ввиду бюджет. В январе-апреле 2026 года федеральный бюджет ушёл в дефицит на 5,877 трлн рублей — при годовом плане дефицита в 3,786 трлн. Т.е. страна уже в мае исполнила плановый дефицит на 155%, а впереди ещё восемь месяцев.

Экспортёры несут расходы в рублях, а выручку получают в валюте. При курсе 71 они получают с каждого доллара существенно меньше рублей, чем при курсе 90. Бюджет — та же арифметика: меньше рублёвых доходов с той же сырьевой выручки. Импорт при этом дешевеет, что приятно для потребителя, но это в свою очередь давит на внутреннее производство.

Это не совсем «голландская болезнь» в классическом виде, как сейчас многие пишут, но логика схожая. Крепкий рубль, высокая ставка, валютные ограничения и сырьевая модель доходов — создают перекос. Импорт становится максимально комфортным — экспортёры теряют маржу — как следствие бюджет недополучает рубли — вся несырьевая база оказывается в слабой позиции. Дешевый импорт убивает стимулы для внутреннего производства. При этом денег в бюджет, чтобы перезапустить внутреннее производство — также не поступает из-за сырьевой модели, зависимой от «слабого рубля».

Государство (опять) выбирает краткосрочный комфорт — ниже инфляция, спокойнее население, красивее отчёты — вместо долгосрочной бюджетной устойчивости. Это старая и хорошо знакомая нам сделка: дешёвый импорт сегодня в обмен на дыру в бюджете завтра и деградацию производственных цепочек на перспективу десятилетий. К 2030-ому станет хуже! Вот, что сейчас происходит.

Думаю, что умеренно слабый и, главное, предсказуемый рубль был бы лучше для всех участников, кроме тех, кто отчитывается за инфляцию прямо сейчас. Тех, кто якобы «держит ситуацию на контроле». Крепкий рубль сейчас — это политическое решение, а не экономика.

Экономика в том, что сколь бы крепким не был рубль — бюджет в 2026 настолько слабый, что это не скроешь никакой «картинкой». Можно отсрочить кризис и переложить его на конец года, но не разрешить в моменте. Сейчас происходит политическая стабилизация экономической повестки перед ПМЭФ.

К сожалению, за этот политический ход придется заплатить двойную цену. Как мы уже заплатили за «красивый разгон» экономики 2022-2023. Также уже в середине 2027 года, когда дефицит в бюджете не оправдаешь «авансированием», крепкий рубль 2026 года назовут чем-то похожим на «перегрев» и потратят цикл на «охлаждение». Но главное в моменте выглядеть «красиво».

Отсутствие долгосрочной экономической стратегии вызывает весьма неприятные ассоциации.

ИНСОМАР опросил россиян про желаемое партийное обновление Госдумы. Больше 40% хотят новых партий или обновления старых.

И что характерно — запрос на новые партии формулируется вполне конкретно: интернет-свобода, борьба с домашним насилием, поддержка малого бизнеса и самозанятых. Т.е. это не абстрактное «хотим перемен», а вполне внятная повестка городского среднего класса. Той самой страты, которую многие считают основой для «выхода из кризиса». В том смысле, что обеспечить рост производительности труда и какое-то развитие можно за счет тех, кто с «человеческим капиталом».

Я как-то встречал данные по ВолНЦ РАН по Вологодской области: доля тех, кто не выбирает ни одну существующую партию, выросла за год с 24,9% до 31,5%. Это модальный регион, средние и малые города. ИНСОМАР фиксирует то же самое, только в масштабе страны.

Кризис политического представительства в России давно очевиден — при том что запрос на представительство есть и он вполне внятный. Нет партий левого спектра, нет либеральных, нет националистических в нормальном смысле. Есть только симулякры.

Среди непарламентских структур наибольшую известность имеют Партия пенсионеров и «Зелёные». Первое понятно — демография. Второе интересно: экологическая повестка тихо набирает вес даже в России, и архаики скоро обнаружат это как неприятный сюрприз.

Думаю, к выборам в Госдуму в сентябре этот запрос никуда не денется — он только вырастет. Другой вопрос, кто и как им воспользуется. Или правильней — как его будут купировать.

Про рейтинг Путина

Итак, ФОМ зафиксировал снижение оценки работы Путина до 71%. Это минимум за последние 12 месяцев. Негативная оценка выросла до 14-15%, то есть до годового максимума. Формально это всё высочайшие цифры поддержки. Скажем, для любой западной политической системы это космический уровень поддержки. Но российская система устроена иначе. У нас важны не абсолютные цифры, а «настроения», как общий тренд.

А тренд сейчас неприятный.

С весны 2026 года рейтинг Путина медленно сползает вниз. Т.е. у нас уже не одна неудачная неделя, не один «сложный шаг» и не один раздражающий сюжет. У нас структурное недовольство от нескольких факторов.

Самое первое и самое важное — экономика больше не даёт ощущения компенсации. Первые годы про-военная экономика работала «на рейтинги». Были высокие зарплаты в отдельных секторах, оборонные заказы «прогревали» всю экономику, были хорошие выплаты, была активная занятость. Но эффект перегрева отработал свой срок и дал свои последствия. Инфляция, высокая ставка, рост налогов, охлаждение на рынке труда. Новая реальность. Выплаты и оборонка всё еще есть и дают структурный фундамент. Но инфляция и невозможность «взять еще» — съели выгоду. Население массово в режиме экономии и кризиса.

Второй фактор — СВО перешла из режима мобилизации в режим рутинизации. Нет понятного финала, сложно осознавать постоянно меняющиеся цели. При этом раз в неделю «то там, то здесь». Народ не то, чтобы недоволен и бунтует. Нет. Он устает. Изнашивает ресурс. Раздражение от выгорания, а не от негатива к власти.

Третий фактор — Интернет. Власть, стоит это признать, недооценила, что блокировки Телеграм и других ресурсов, что перебои в работе мобильного интернета и борьба с VPN воспринимаются не как «борьба за суверенитет», а как удар по «личным границам». Т.е. каждый конкретный пользователь ощутил, что ему стало хуже. Экосистема российского бизнеса и общая экосистема российской жизни остро цифровизированы. Годами это было преимуществом, а теперь стало недостатком. Потому что оказалось, что цифровизация не с российской пропиской. Как только власть попросила потерпеть «когда докрутим своё», народ ощутил, что его лишают слишком важного. Это был явный просчет государства, когда оно переоценило свои ресурсы и недооценило цифровую зависимость населения.

И власть реагирует на эти факторы. Не признает ошибки, конечно. Так у нас не работают, но тактическое торможение происходит. С запретами и ограничениями стали осторожней. Нет прежней залихватской риторики. Публичные цифры теперь про позитив и «улучшения». Где требуется идет коррекция по методики подсчета. И главное — базовый тезис, что есть «плохие исполнители», а не проблемы с «общим курсом» или «верховным арбитром».

Исторически у Путина уже были такие нисходящие волны. Было куда большее падение рейтингов. Это пенсионная реформа 2018 года, ковидный 2020-ый, мобилизация в 2022-ом. Но нынешний тренд отличается тем, что он не про «ключевой фактор». Он уже про износ модели.

Это безусловно не кризис для системы Путина. Нет. И политически, и в плане поддержки Путин силен и имеет большой запас прочности. Но это симптом, что старые социальные контракты становятся дороже. Я имею ввиду «потерпите, зато у нас стабильность» и «мобилизация вокруг СВО, потому что у нас есть большие цели». Эти две конструкции изнашиваются.

Пока вопрос для политической оценки: будут ли искать новые идейные конструкции или же продолжат истощать ресурс старых. И тут не нужно потакать западной пропаганде и повторять за ней тезис про «слабого Путина». Нет, конечно. Путин силен как их лидерам и не снилось. Вопрос чисто административный сейчас. Кто и как отработает падение рейтингов. Которое, как я уже говорил, часть биографии нашего Президента.

Путин силён и потенциально может выйти из этого «кризиса» еще более сильным.

Китайский позитив
про визит Путина в Пекин

Да, картинка была очень позитивной. Почётный караул, заявления о стратегическом партнёрстве, взаимная критика (США) старого миропорядка, разговоры о (новом порядке) многополярного мира, большая российская делегация, министры, вице-премьеры, главы госкомпаний и банков. Всё это показывает, что российско-китайские отношения были и остаются одним из ключевых элементов новой мировой архитектуры. Факт.

Но главный экономический вопрос снова остался без финальной подписи.

«Сила Сибири-2» для России не просто очередной газопровод. Это даже не просто попытка заменить потерянный европейский рынок и восстановить долгосрочную экспортную модель «Газпрома». Это модель экономического роста России на цикл вперед. Модель восстановления экономики.

Китай это прекрасно понимает.

Поэтому Пекин делает ровно то, что делает любой игрок с сильной рукой. Он улыбается, принимает делегацию, говорит о дружбе, о партнерстве, он подписывает десятки политических документов, но по главному экономическому контракту продолжает торговаться.

Китаю российский газ нужен. Но не нужен любой ценой. И не в сроки удобные для России.

Для Москвы «Сила Сибири-2» — стратегическая необходимость. Для Пекина — одна из опций. В этом и заключается реальный баланс сил.

Китай не отказывается от проекта. Он просто не хочет переплачивать за срочность, на которую рассчитывает Москва. Пекин будет ждать еще лучшей цены, еще более выгодных для себя условий, еще более надежной схемы финансирования. И в скобках — еще больше зависимость продавца от клиента.

Поэтому общий итог визита: политически — полный позитив и закрепление всех рамок сотрудничества, геополитически — демонстрация единства и нового миропорядка, экономически — незавершённая сделка.

Для Россия это неплохой расклад. Китай дал Путину площадку равную той, что была у Трампа. Это очень важно для Москвы. Но Китай сохраняет рычаг воздействия на Россию. Это очень важно для Китая.

В этом смысл многополярности. Она подразумевает, что Китай не тратит лишние силы и энергию на Россию, имея вокруг себя других игроков с которыми выгодно.

К этой диверсификации зависимостей и умению искать выгоду стоит стремиться и России.

Суммарный коэффициент рождаемости в селах в 2025 году стал минимальным за 35 лет
Деревня перестала играть роль основного источника пополнения населения, говорят эксперты
© Ведомости

Это «холодный душ» для тех, кто считает, что всё дело только в «городской рождаемости» и если «вернуться к земле», то всё изменится.

У городской рождаемости есть свои особенности. Она сокращается через особый механизм (у меня есть целый цикл (https://t.me/npodgornov/17657) про это). Понимание этого механизма важно, чтобы выстроить стратегию «поддержки городской рождаемости».

Но это вовсе не означает, что применима простая формула: на селе рожают больше, чем в городе — надо городских привести в село. Это примитивная логика. Я бы даже назвал её глупой. Отдельный разговор, почему этой логике так часто подвержены чиновники высшего порядка и как они с таким уровнем достигли таких высот. Но факт в том, что село также сокращает рождаемость. С другого пика, другими темпами, другими механизмами.

Звучит как «надежды нет». И это правда. Рождаемость сокращается у всех когорт у всех категорий жителей России. Это называется «демографический переход». Отрицать его, вместо того, чтобы контролировать (а для начала осознать и проанализировать российскую специфику) — привести демографию страны в самую низшую точку в истории.

Мы пожинаем плоды демографической политики последних 20 лет. Она была ошибочной. Не во всём, но в магистральной линии «возврата» к прежней рождаемости. Возврата не будет. Не могло быть. Но мы могли сократить темпы падения и выстроить основы «нормализации». Вместо этого, то, что происходит последние годы — это поиск (политических) идей, как оправдать падение и как дать наверх «позитив», что к 2030 что-то взлетит. Никакой адекватной работы с «тем, что есть» — не ведется.

Конечно, темпы падения рождаемости от этого только усиливаются.

Это очень большая трагедия целого поколения. Которая еще даст свои последствия. Потому что падание рождаемости это только одна из проблем «демографического перехода». Куда острей стоит вопрос «старения населения». Сочетание этих двух факторов (слишком мало молодых и слишком много старых) разбалансирует социальную систему очень сильно.

Готовиться к этому кризису мы естественно также не будем. Ведь мы взлетим к 2030 году и всё образуется. Само.