Стихотворный дневник садовода
Конструкция книги соответствует её обширному наполнению. «Эллинский сад» состоит из пяти неравных по размеру разделов. «Львы из синевы» занимают целых 111 страниц, «Последняя отрада» — 45 страниц, «Человек-оркестр» — 41 страницу, «У космического виадука» — 44 страницы. А в разделе «Синий день» — всего 25 стихотворений. Хотя эта поэтическая глава воспринимается ли не самой важной в сборнике: она посвящена Смоленску не только как родному и любимому городу автора, но и как источнику лирического духа и чувства. Городские достопримечательности и места, овеянные историей, — для Макаренкова один из символов вечности и неизбывности русской земли, хранимой Богоматерью Одигитрией.Владимир Макаренков
Но в поэзии неуместен количественный анализ. Важен не подсчет стихов в разделах, а их построение. Принцип наименования един: самоцитата (обычно название одного из стихотворений, реже – стихотворная строчка). Разделы сборника зрительно отделены друг от друга и структурированы тематически, так, что в каждом прослеживается свой лейтмотив, но при этом они сливаются в одно эстетическое высказывание. Им придан общий эпиграф из Лермонтова: «Удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми: всё приобретённое отпадает от души, и она делается вновь такою, какою была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять».
К такому приближению к природе взывает заглавие книги «Эллинский сад». Символизм его многогранен: воскрешает в памяти и так называемые «греческие сады», гордость эпохи зрелой античности, где простота формы сочеталась с богатством растительности, и все это отражало эстетические правила древнегреческой культуры; и Сады Ликея, бывшие уже не пиршеством плодородия, а расцветом философской мысли, где прогуливались за беседой мыслители с учениками. А от античных аналогий – рукой подать до библейских: райских кущ, утраченных человечеством из-за гордыни первых людей, но таких упоительных, таких желанных… О них говорит и поэт в стихотворении «Эллинский сад»:
Что человеку на старости надо,
если цветение райского сада
видит, как будто во сне, по утрам,
Эллинским садом становится сам?
(…)
Как же уместны здесь горние мысли
о красоте и могучести жизни!
Вешние чувства? Лишь стоит посметь.
Жизнь — как искусство обманывать смерть.
Жизнь без конца в беспредельной вселенной
с радостной, сладостной, вечно мгновенной
вспышкой божественного бытия
неповторимого сущего Я.
Сад Владимира Макаренкова
Название перешло на всю книгу, а это безошибочно указывает, что текст для автора программный. Он выражает его отношение к жизни и творчеству, позицию поэта. Для Макаренкова характерен (поднимается во многих текстах) подход к жизни как к конечному и краткому мигу, в течение которого искусство и другие земные радости помогают «обманывать смерть», божественный промысел одухотворяет процесс бытия уникальностью и красотой каждого мгновения, а физического завершения не стоит опасаться – за переходом из жизни в жизнь последует вечное блаженство и слияние со Вселенной. Такая этика восходит к уже упомянутым античным философам. Есть в ней и умилительное эпикурейство, часто для автора состоящее в общении с природой:
Предновогодний томный снег —
природы милая причуда —
сверкает так, что я… из тех,
кто продолжает верить в чудо.
***
За алычой черешня зацветает.
Над садом в Пасху горний дух витает.
И благодатным дарственным огнём
весь Божий мир блаженно упоён.
***
Но тем-то и милы мои друзья*,
что матери своей не проклинают,
сегодняшним живут и неустанно
заботятся о предстоящем дне.
***
Весенний гвалт.
Весенний бал.
Весенний шторм.
Вселенский жданный бенефис земли и неба.
*«Друзья», нередко фигурирующие в стихах Макаренкова – это все и всё живое в природе, от растений и насекомых до птиц и зверей. Он неустанно выражает дружелюбное и уважительное отношение к ним. Так, в самоироничном, намеренно слегка «неотесанном» стихотворении «Христовы времена» поэт признается, как ему сладостно жить в деревне, день изо дня видя одни и те же лица: жены и щенка овчарки (я не оговорилась, собака именно очеловечена). И эта тема прекрасного сельского бытия продолжается со страницы на страницу. Чаще всего она раскрывается через традиционный силлабо-тонический слог с весьма ожидаемыми рифмами типа «светом – прогретом», но встречаются и любопытные составные рифмы:
Мороза снежные сандалии
бадан нещадно потоптали, и…
Белых стихов и верлибров у Макаренкова мало, потому они бросаются в глаза на общем фоне – не только стилистически, но и эмоционально. Причем диапазон эмоций автор использует широчайший: от сентиментального посвящения:
Как ребёнок из пелёнок,
невесомый тихий снег
будто только что проснулся
в колыбели облаков.
Так и хочется на руки
взять, щекой к нему прижаться
и застыть от умиленья,
слушать нежное:
«Агу»… —
до горестной пары верлибров «Венки» и «Прощай навсегда» — об отпевании в храме, похоронах и последнем «привете» усопшему брату:
— Сюда венки носи.
Я их сжигаю, а проволоку собираю. —
Распорядился смотритель кладбища,
указывая на железные скелеты.
За спиной скрипела трава,
скрежетал песок;
я волок в обеих руках
отяжелённую дождями мишуру,
а в голове заклинило:
«Так и нас, живых,
время волочёт по миру.
Как венки».
Должна признать, что верлибр, вообще слом интонации – неплохой вариант для пробуждения читательского внимания – оно ведь в процессе долгого чтения однотипных стихов «убаюкивается». Потому хорошо, что в самом обширном первом разделе книги, «Львы из синевы», наряду со стихами помещены несколько эссе о деревенском доме на Кореневщине: «Весенние журавли», «Журавли прилетели», «Полдня трудился на ветру». Эдакий цикл стихотворений в прозе, к нему просится название «Журавлиная дорога» — она проходит прямо над крышей и дарит поэту драгоценные минуты «переклички» с вольными птицами. Язык журавлей Макаренков толкует по-своему и выплавляет из него стихи. Отсюда и финальная фраза: «Спасибо, Господи, за журавлиную дорогу». А «портрет» жилища дан в стихотворении «Дом», похожем на балладу своим обращением к прошлому, куда дом врос фундаментом:
На поле, по которому бежал,
сминая рожь, мой дед от мессершмитта,
а много раньше на телеге с житом,
в мешках, как будто сев на пьедестал,
по полевой просёлочной дороге
на свадьбу ехал прадед одноногий,
к груди цимбалы крепко прижимал.
А веком раньше вёл Наполеон
свои войска на взятие Смоленска…
(…)
И окна дома светят по ночам
в ночную мглу потусторонним светом,
как будто дом заговорён заветом,
известным тайно этим лишь местам,
чтоб землякам здесь жившим и живущим
хватило места, словно в райских кущах,
бродить по бесконечным этажам.
А вот и «Львы из синевы», подарившие название разделу. Они напоминают детскую песню на стихи Сергея Козлова «Облака, белогривые лошадки» — только написаны не для малышей, а для взрослых, потому и в небесных странниках автор видит львов с распушенными гривами. Между облаками и поэтом происходит лаконичный, но многозначительный диалог:
— Вы откуда?
— Мы из синевы.
— А куда бежите?
— В дальние края.
Побежали!
— Жить мне
здесь велит земля.
Стихотворение важно для Макаренкова констатацией связи с землей – она своя не только потому, что человек на ней родился, но и потому, что ежедневно «удобряет» крохотный клочок почвы своим потом, облагораживает своим трудом. «Эллинский сад» — по сути, подробный рассказ о том, как человек работает на приусадебном участке, выращивая в нем экзотичные для средней полосы черешню и алычу, о чем он думает за работой, о том, как воспринимает себя неотъемлемой частью этого мира, а садик – преддверием Райского сада:
А в саду аромат источает жасмин;
сладко, словно пахнуло из Рая.
Постоим, помолчим, в небеса поглядим,
мироносные строки читая.
Так что пышная метафора «Эллинского сада» может быть истолкована и приземленно, напрямую: это сад вокруг дома. О том, что мы любим, чем дорожим, мы склонны говорить в самом возвышенном тоне и бесконечно, часто возвращаясь к одним и тем же предметам и не думая, интересно ли это слушать/читать. Только раздел «Львы из синевы» включает пять полновесных лет, с 2020 года по 15 июля 2024 года. Стихи датированы, отчего видно: они писались подряд («05.06.2021 – 06.06.2021») и фиксируют с точностью метеоролога изменение погоды, смену сезонов и садоводческих трудов. Такую свою манеру автор тоже поэтизирует:
Дни августа рифмуются, как строчки
в стихах, идущих от благих безумств.
Все это очень гуманно, но неизбежно приводит к муссированию одних и тех же тем, слов, образов, короче говоря, к самоповторам – а в масштабе книги возникает впечатление длиннот и многословий. Резонный для рецензента вопрос: это точно надо? Порой хотелось предложить автору избавиться от «проходных» стихов и построить раздел на контрасте мирных будней садовода, восхваляющего Бога за его щедрость, и мучений, которые причиняет война всем Божьим творениям. Ведь в течение этих пяти лет началась российская СВО – и тоже вошла в книгу. В первые месяцы СВО у Макаренкова родились стихи «В эту весну», «В эту Пасху», верлибрический диптих «Белый сад».
I
Зачем же люди убивают
друг друга в грохоте орудий;
зачем не едут, как в музеи
добра, в цветущие сады?!
II
И мысль пронзила, — как ужасно,
когда расплавленным железом
других людей калечат люди,
когда в звериной ярой злобе
навек становятся врагами…
И забелел, как саван, сад…
Тональность поэтических размышлений Макаренкова быстро сменилась на тревожную, сострадательную, сочувственную к тем, кто больше не увидит красоты Божьего мира. При этом стихотворец даже поспорил с глобальной политикой:
***
Война, а думать хочется о мире,
о тайнах мирозданья, о живом;
жизнь и любовь, как дважды два — четыре, —
земное счастье, войны — о другом.
Для придания сборнику стихов диалектического контраста материала было более чем достаточно. Но Макаренков пренебрег лежащей на поверхности возможностью, не опасаясь ни самоповторов, ни скуднотемья. Неужели профессионал допустил столь нелепую ошибку?.. В это верилось с трудом. И я постаралась перестроить оптику собственного критического взгляда, спросив не автора, а себя: для чего поэту нужна именно такая поэтическая речь, похожая на монотонное говорение. Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось вспомнить герменевтику – философскую категорию, посвященную принципам интерпретации. Критикам эта дисциплина любезна тем, что принципы интерпретации часто относятся к текстам или системам понятий. Вкратце герменевтику еще называют «искусством толкования». Когда я поняла, что каждое отдельное стихотворение в книге Макаренкова можно и должно воспринимать как шаги к целому, толкование сложилось.
Это была не ошибка и не неумение выбрать из стихов лучшие. Это был эксперимент. Поэтический дневник, ведомый на протяжении пяти лет. Как ни один день нельзя «вымарать» из жизни, даже если он скверно прожит или принес страшные беды, так ни единый поэтический текст невозможно вычеркнуть из книги жизни, коль скоро он родился и был запечатлен на бумаге. Так Владимир Макаренков смотрел на пять лет своего бытия – и с таким посылом оставил потомкам своего рода мемуары в стихах. В полном соответствии с нынешним трендом на превалирование нон-фикшна и автофикшна над вымыслом и фантазией. Численный перевес документалистики до сих пор я отмечала в прозе, но эта жанровая особенность приходит и в поэзию, особенно сегодня, с новой волной фронтовой поэзии, созданной прямо на линии огня. У Макаренкова есть и книга стихов об СВО, «ZV. Русское сердце». Но «Эллинский сад» — поэтический автофикшн иного рода: лирическое освещение собственных забот, переживаний и радостей, он более «скромен» и посвящен будничной жизни человека в непростых условиях, где над садом, что ты любовно возделываешь, то и дело гудят боевые самолеты. Но разве частная жизнь человека – явление, менее заслуживающее поэтической памяти, нежели грандиозные общественные потрясения?..
Более того: этот творческий метод проявился у Макаренкова давно, и его отметил авторитетный специалист Вадим Соломонович Баевский (1929–2013) – профессор, доктор филологических наук, культовая фигура литературного Смоленска, создатель и многолетний руководитель кафедры истории и теории литературы Смоленского педагогического института (ныне университета).Вадим Баевский. Фото: официальный сайт СмолГУКак оказалось, Вадим Баевский написал статью «Поэтические медитации Владимира Макаренкова». Впервые статья была опубликована в 2010 году, а затем Макаренков использовал ее в качестве предисловия к своему сборнику стихов 2019 года «Я встретил друга». В материале Баевский подробно разъясняет историю возникновения феномена «поэтических медитаций». Лирический этот жанр «изобрел» французский поэт-романтик Альфонс Мари Луи де Ламартин, в 1820-х годах выпустивший две книги, «Поэтические медитации» и «Новые поэтические медитации». Стихи Ламартина были переведены на русский язык, в том числе, Тютчевым и Фетом, а развивать возможности этого жанра не гнушался даже солнце русской поэзии Александр Пушкин.
Из этой особенной стилистики и выводил Вадим Баевский поэтику Владимира Макаренкова, объясняя её «медитативность» так: «Углубление в себя, в свои отношения с Богом, с миром, с другими людьми, близкими и далёкими, с самим собой. Наконец, вечная тема поэзии – поэзия. И всё это есть у Владимира Макаренкова». Ученый нашел у Макаренкова яркие признаки медитативной лирики и знаковую перекличку с Ламартином: два текста, где оба сетовали на тяготы житейской юдоли и ожидали отдохновения в небесах, так как истово верили в существование там Рая. Как мы уже знаем, Рай – краеугольное «пространство» стихов Макаренкова.
Баевский же отметил важнейшее отличие поэтики автора: «Стихи Владимира Макаренкова принадлежат к главному стволу русской поэзии, выращенному Пушкиным, Блоком, Пастернаком, Цветаевой, но вполне самостоятельны…» Профессор филологии признавался, что это сперва ставило его в тупик: «Поначалу мне трудно было разобраться в стихах Владимира Макаренкова. Как это они пребывают в русле традиции – и почти всегда самостоятельны? Я чувствовал их, ценил, но как следует не понимал». Но в конце концов Баевский нашел ответ в двух строчках своего героя:
Всё, что поэтично,
В жизни – единично.
Об этом знает всякий хороший поэт: до него были тысячи светил литературного небосклона, миллионы прекрасных стихов, мириады наблюдений за миром и его обитателями, переосмысленные в поэтические тексты – но не было его. Такого, какой есть он. Поэтому каждый поэт – если он не банальный конъюнктурщик – уникален, даже выбирая самые распространенные предметы и воспевая их самыми традиционными способами. Скажем, один из излюбленных цветов поэтической гаммы Макаренкова – синий, как и у Сергея Есенина. Но значит ли это, что наш герой «заимствовал» у Сергея Александровича свою непреходящую синеву? Нет! Он видит ее по-своему. Вот, например, «Синий день», магистральный текст соответствующего раздела:
Ходил бы так кругами вечность,
глядел на небо и собор,
на богомольцев, с каждым встречным
вступая в мирный разговор,
о том, что вот, какой сегодня
на удивленье синий день,
как будто Господом приподнят
край горизонта.
А забавная зарисовка, в которой каштан предстает упрямым ребенком, просто эксклюзивна:
А мною посаженный в роще
подросший трёхлетний каштан
совсем одеваться не хочет
в шуршащий листвою кафтан.
Роняют и вишни, и груши
от смеха соцветья в траву,
как тянет ослиные уши
из почек каштан в синеву.
Макаренков использует в поэтическом дневнике свои личные апелляции к божественному началу мира: герой-рассказчик, часто совпадающий с автором, то и дело получает прозрения свыше, из райской сини:
Ночь надела праздничный кокошник,
чтобы по старинке встретить май.
Я уснул, а ангельский художник
акварелит наш Смоленский край.
(…)
Пусть зелёной краски слишком много,
да сестрица зелень синеве,
а художник ангельский — от Бога.
Мне стихи о нём пришли во сне.
В книге Макаренкова можно заметить прообразы и других художников слова. Например, финальное четверостишие сказки об ангельском художнике:
Скоро ль, нет ли, а придёт пора
и для вас, бушующих цветами,
повторится радости игра.
Но меня уже не будет с вами, —
напоминает и пушкинское «И пусть и гробового входа младая будет жизнь играть», и исаковское «Все равно я вишню посажу». В другом месте Макаренков как верующий человек спорит с утверждением Геннадия Шпаликова «желанье вечное гнетет – травой хотя бы сохраниться»:
Но только ты обожествишь душой
весь этот мир, и ободришь советом
других.
Не пожелай же стать травой.
Объединись с животворящим светом.
И, безусловно, на уровне духа с «Добрым Филей» Николая Рубцова перекликается якобы шутливое стихотворение «Йети»:
Стране — бюллетени, поправки,
а Йети — улитки на травке,
стрекозы в цветах и барашки на небе,
и вещие сны в колосящемся хлебе.
Наденут партийцы с нуля пиджаки.
А Йети — резиновые башмаки
на босые ноги…
Но к чему выискивать параллели с ранее сказанным в стихах Макаренкова? Ведь смысл их – в отмеченных Баевским вечных темах, которые всегда раскрываются заново – при единой сути в оригинальной форме. Любовь, семья, патриотизм, религиозность, труд, размышления о смерти, любование природой – мимо этого не пройдет ни один творческий человек. И тут важен дискурс, который он выбирает для разговора о вечном.
Оригинальность Макаренкова – в той самой «детскости», что выделил Лермонтов. Его поэтике присуще некоторое «акынство» (что вижу – о том пою, но это типично для дневника), детская искренность и восторженность, часто усиленная простотой слога, избегающего искусственных замудренностей. Лучшие стихи в его книге такие – безыскусные и эмоциональные. Одно из них приведу целиком как эффектную точку рецензии:
Как снег на ветке, немота
объяла мой язык.
Не потому, что маята
сегодня духовник,
что разучился я взлетать,
сметая мрак крылом.
Нелепо миру лепетать
листвой, живой в былом.
Я — ветки чёрные в снегу.
Я — немота берёз.
И даже плакать не могу.
Смертельно в землю врос.
И надо мной издалека
в неведомую даль
плывут неслышно облака,
как тихая печаль.
Владимир Макаренков с супругой Жанной, лето 2024 года.
