Подгорнов.Экспертиза

Я уже анонсировал смену власти в Венгрии. Это и произошло. В аналитическую заметку можно вынести лишь то, насколько глубоко провалился Орбан. Его проигрыш оказался катастрофическим.

Также уже описывал основные причины: США и Трамп. Да, была внутренняя усталость от 16-летнего правления Орбана, но рейтинги из 2025 года (пока Трамп еще не стал токсичным активом) давали 50 на 50 по раскладу с оппозицией. Т.е. с административным ресурсом действующего президента можно было «сделать ничью» и остаться у власти.

Но Орбан поставил не на ту лошадь. Его провал показателен. И поучителен. США и Трамп — снижают рейтинги для европейского избирателя. Венгры, которые массово недовольны ЕС, выбирают из двух зол меньшее, потому что сближение с США считывается населением как самый плохой вариант. Лучше с ЕС и его проблемами с экономикой, с миграцией, с бюрократией, с его войнами и конфликтами, чем с Трампом и его провалами по всем пунктам. Его пренебрежением любым союзником и партнером.

Что же до смены курса Венгрии по отношению к России, то тут я бы не стал делать поспешных выводов. Новый премьер еще поторгуется с ЕС за любые уступки по российскому треку. И не факт, что цена, которую даст Евросоюз будет принята новой администрацией в Будапеште. У России хорошее предложение и глубокие контакты в регионе. Разворот Венгрии от России, как это ни странно прозвучит, мог быть скорее при новом сроке Орбана, который бы начал выслуживаться перед Вашингтоном (в том числе и закупкой ресурсов). Мадьяр будет торговаться, я не сомневаюсь.

Нужно понимать, что Венгрия вчера не голосовала против России или за курс тотального сближения с ЕС. Она голосовала за освежение суверенной позиции, которую Орбан дискредитировал через сближение с Трампом. Мадьяр будет отстаивать ценности Венгрии, а не ЕС. Для Москвы важно продолжить учитывать эти ценности и уважать их, как это и было прежде. В этом лежит ключ к диалогу.

Про переговоры Ирана и США

Обе стороны «не наиграли» на победу. США прежде всего, но и Иран и многое потерял, и не нанес сильный ущерб США. Сейчас фаза конфликта, когда обе стороны имеют основания продолжать усиливать свои позиции.

Уровень приостановки конфликта не столько внутренний — сколько внешний. Внешнее давление на США — причина приостановки конфликта. Война локальная, но влияние глобальное. А США не выигрывают (как например во время Второй Мировой) от глобального хаоса, а проигрывают.

Варианты развития тут следующие: переговорная стабилизация или повышение ставок. Или обе стороны соглашаются, что в этом раунде никто ничего не добьется и поэтому продолжается переговорный процесс в формате «враг с врагом». То, что и было до начала 2026 года. Иран был врагом США. США был врагом Ирана. Но экономика вокруг добычи нефти в Заливе как-то регулировалась. Военные кампании были в режиме прокси и еще более локальными внутри региона. Открытого противостояния США — Иран удавалось избежать. Параллельно было санкционное давление. Параллельно шли отдельные переговорные треки. Так длилось годами.

Это и есть самый вероятный сценарий до конца 2026 года. Стабилизация в прежнем формате (с некоторыми новыми условиями) и попытка усилить позиции. Конечно же для будущих вариантов военной эскалации.

Второй сценарий — наземная операция или масштабный тактический ядерный удар США. Для администрации Трампа этот вариант — приоритет. Но на него «нет денег». Буквально. Выбить бюджеты из Конгресса, чтобы провести такую сильную кампанию едва ли возможно. Ситуация, когда издержки от последствий превышают выгоду. США столько не получит от контроля за нефтью в Заливе — сколько потеряет за счет слома глобальной экономики. Это уже очевидно даже для Вашингтона. И приоритетно для Вашингтона, потому что выгода и нажива — это главные условия военных кампаний США.

Есть фактор Х — ядерная атака Израиля. Трамп дистанцируется (на словах) от Нетаньяху, а тот решает вопрос. Учитывая, что Израилю отступать некуда и США «стабилизируя» ситуацию подставляют под удар Израиль — для Нетаньяху это единственный шанс сохранить власть. А это уже приоритет последних лет для Израиля — сохранить власть Нетаньяху.

Т.е. да, хороших вариантов по-прежнему нет. Есть вариант передышки перед новым раундом и новыми проблемами, но он вовсе не гарантирует, что последствия через два-три года не будут еще хуже, чем те, что есть сейчас.

P.S.
Эта мысль прозвучит очень глупо (и от этого очень грустно), но для таких патовых ситуаций создавался ООН. Единственная адекватная линия выхода из конфликта на Ближнем Востоке — урегулирования в рамках миссии ООН. Глобальный контроль над «ядерным потенциалом» Ирана, глобальный контроль на проливом и так далее. Решение, чтобы глобально не стало хуже всем. Но для этого штаб-квартира ООН должна быть где угодно, но не в Нью-Йорке. Поэтому, имеем, что имеем. Еще со времен Балканов, Чечни и Украины из 2014 года. Не говоря уже про волны атак США и союзников на арабские страны.

Восстановление статуса ООН — это выход из глобальных войн и кризисов. Но это политически невозможная ситуация и поэтому никакого позитивного прогноза для вас нет.

Про Орбана и будущее Венгрии

Прогнозы, как мне кажется, в плоскости разгромный проигрыш или «сохранит лицо». Сам факт смены власти в Венгрии достаточно очевиден.

Другое дело, а сменится ли вектор «пророссийскости» от того, что уйдет Орбан? Это еще посмотрим и отдельно обсудим. ЕС не дает такого пакета поддержки, который есть у РФ. Еще поторгуются, как мне кажется.

Почему Орбан проиграет? Потому что или сделал глупую ставку, что у Трампа всё получится с Ираном и этот позитив Орбан сможет презентовать для своей внутренней публики, или всё понимал, но какие-то личные гарантии не позволили ему пойти на разумный шаг и дистанцироваться от Вашингтона перед выборами. Поддержка Трампа для европейского избирателя — токсичный актив. Это было понятно еще по Гренландии и стало совсем очевидно после Ирана. Даже для «правой» части Европы. А может и особенно для «правой», потому что максимально дискредитирует все внутренние лозунги.

Орбан пытался продать модель «я говорю со всеми» в поляризированной международной среде. Т.е. избиратель считывал не то, что у Венгрии будет выгода и от ЕС, и от Вашингтона, и от Пекина, и от Москвы, а то, что проблемы будут прилетать от всех сторон. И Москва будет недовольна сближением с ЕС, и ЕС тем, что Будапешт имеет особые соотношения с Москвой. Вашингтону не понравится, как Будапешт говорит с Пекином. Пекину, как с Вашинтоногом.

Перед выборами для своей аудитории и колеблющихся нужно выбирать стул. Вот урок. Попытка показать умеренность в 2026 году не убеждает избирателя. Национальные интересы и суверенность в отсылке к действиям Трампа и Вашингтона также не вызывают у избирателя сильный отклик. Потому что в любой момент Вашингтон бросит Венгрию на амбразуру, как он это сделал с ЕС или арабскими союзниками.

Курс Орбана против ЕС сломался еще в этом. Он позиционировал ЕС как неспокойную гавань из-за украинского конфликта, из-за проблем с миграцией. А оказалось, что ЕС куда более разумный и спокойный патрон, чем Вашингтон. Это также увело избирателя. Нет, не в сторону ЕС, а именно что в сторону от Вашингтона. ЕС не развязывает «новых войн» — вот как считывалось у избирателя. А Вашингтон ответственен и за Украину, и за Ближний Восток, и за Гренландию.

Пока мы может прогнозировать, что Трамп теряет союзника в лице Венгрии. Избиратель проголосует против сближения Венгрии с Вашингтоном в пользу восстановления отношений с ЕС. Россия, как мне кажется, выделится в отдельный кейс и пока еще вопрос дискуссионный, какими будут отношения с новым правительством Венгрии.

Я продолжу настаивать, что "рейтинг Путина" — это не совсем про Путина. Это своеобразный KPI внутренней политики АП. Их задача работать так, чтобы «рейтинг Путина» был подобающим.

Сейчас идет оценка именно действий блока внутренней политики. Буквально, вопрос кадров и их ротации, чтобы освежилось.

Общая траектория, что инерция «повестки СВО» перестала работать. Мобилизационный характер внутреннего «терпения» иссяк. Россиянин перегружен. Финансово, психологически, инфраструктурно, демографически. Много сложностей. Оправдывать их «внешним фактором» можно было на дистанции… вот четырех лет. Теперь нужно или уходить в новый язык описания «внешних факторов», или давать легкие улучшения и позитив, чтобы компенсировать общий «усталый фон».

Будет сильным упрощением сказать, что «проблемы сейчас из-за давления запретов». Нет. Это актуальная тема для «поговорить» и скорее имеет элемент «выговориться и сбросить напряжение». Основной негатив куда более фундаментальный. Это падение доходов и что я называю: падение качества инфраструктуры. Т.е. не стали лучше одеваться, лучше дороги, лучше аэропорты, лучше поликлиники, лучше благоустроен двор и лучше вывозится мусор. Запрос на «не девяностые» от россиян очевиден. И многие годы реализовывался государством. Один из основных аргументов «За Путина» был в том, что Россия стала инфраструктурно лучше, чем прежде.

Сейчас, в условиях оптимизации и дефицита, просела линия улучшения уровня жизни россиян. Это напрямую отразилось на всех рейтингах власти. Я думаю, что сейчас идет поиск новых источников «улучшения жизни». В том числе и в цифровом контуре. Та же замена Телеграма на МАХ на бумаге должна решать вопрос в сторону улучшения, но вызывает пока негатив. И таких целеполаганий, которые в отрыве от реальных результатов — (слишком) много.

Вот вокруг этой переоценки возможностей сейчас и идет основная работа. Как и по конкретным чиновникам, которые могут/не могут реализовывать поставленные задачи.

Я так вижу, что уже в ближайшие месяцы мы обнаружим интересные перестановки в самых-самых высоких кабинетах. Мобилизационная модель 2022-2025 — исчерпала себя. Будет новая 2026-2030. Я бы назвал её компенсационной.

Публикация The New York Times о роли Вэнса в попытках остановить иранскую кампанию — это не просто политический пиар по ситуации, а фактически первый программный текст президентской кампании 2028 года. Издание подчёркивает: «никто в ближайшем окружении Трампа не сделал больше, чтобы попытаться остановить войну с Ираном, чем вице-президент Вэнс». Перед коллегами он предупреждал о региональном хаосе, указывал на реальный дефицит боеприпасов в американских арсеналах, напоминал об уязвимости Ормузского пролива и прямо говорил, что война разорвёт политическую коалицию Трампа и будет воспринята избирателями как предательство обещания «никаких новых войн».

Вэнс подается как человек, который был рационален в оценке рисков и оказался прав. А это классический нарратив кандидата, готового работать над ошибками предшественника. Характерен и контраст с Такером Карлсоном, который тоже пытался отговорить Трампа, но не может дистанцироваться от последствий. Вэнс же напротив в авангарде «пост-кризиса». Берет на себя ответственность за просчеты Трампа. По сути, становится его преемником здесь и сейчас.

Трампизм в этой конструкции — описывается, как импульсивное поведение без чёткой стратегии, а «вэнсизм» как попытка вернуть республиканскую политику к прагматике. Цена ошибки важнее цены прибыли. По сути, это и есть традиционный республиканский реализм.

Однако главный вопрос не в том, готов ли Вэнс и республиканская партия к новой гонке и новым смыслам, а в том, готова ли к умеренности сама Америка. Почти десять лет поляризации приучили обе стороны (республиканцев и демократов) к логике тотальной войны — политической, культурной, электоральной. Демократам нужен враг масштаба Трампа — без него их внутренняя коалиция теряет импульс.

Складывается ситуация, что если республиканцы выставят кандидата, которого сложно демонизировать, то демократам придётся конкурировать не в рамках медийного популизма, а вокруг пунктов реальной программы. А к этому они за последние циклы не привыкли. Но главное, что к этому похоже не привык американский избиратель.

Демография в кризисе
Шесть механизмов, влияющих на тренд поздней и малодетной городской семьи

Второй механизм: почему ребенок в мегаполисе конфликтует с карьерой и свободным временем

Вторая большая причина низкой рождаемости в урбанизированном обществе состоит в том, что ребенок встраивается не в хозяйственный цикл семьи, а конфликтует за «время» с карьерой родителя и его личными целями. В аграрном или раннеиндустриальном мире дети, при всей тяжести их содержания, были частью домашней экономики. Они рождались внутри уклада, где работа и семья не были так жестко разведены по разным траекториям, ритмам и институциям. В современном городе все иначе. Работа вынесена в отдельную систему со своей конкуренцией, карьерной лестницей, индивидуальными задачами, требованиями к мобильности и непрерывности. А ребенок встраивается в эту систему как фактор замедления, перерыва и потери темпа. Именно поэтому городской человек сталкивается не с общим вопросом «хочу ли я детей?», а с гораздо более практичным решением: в какой момент жизни я могу себе позволить ребенка так, чтобы не потерять слишком много в заработке, в статусе, в автономии и перспективах роста.

Решение о рождении ребенка зависит от экономической и финансовой безопасности, стоимости воспитания детей, общей ситуации на рынке труда и государственной семейной политики. Это — главное. Всё это хорошо видно по женскому рынку труда. За последние десятилетия рост образования женщин и их участие в рынке труда повысили альтернативную цену рождения детей, потому что теперь у женщин больше карьерных и доходных потерь от рождения +1 ребенка. Одновременно средний возраст рождения детей в развитых странах вырос примерно с 28.5 лет в 2000 году почти до 31 года в 2022 году. Это не культурная мода и тем более не личный выбор, а вынужденная адаптация к системе, где сначала нужно закрепиться в профессии, а уже потом думать о семье.

В этом и проявляется главная проблема мегаполиса: он не отменяет желание иметь детей, а делает «время» для их рождения слишком дорогим. В современном мегаполисе самые важные годы для создания семьи почти полностью совпадают с самыми важными годами накопления человеческого капитала. Это период, когда человек доучивается, меняет первые работы, наращивает опыт, строит сеть контактов, выходит на более высокий доход и пытается зафиксировать профессиональную траекторию. Именно в этот момент рождение ребенка требует либо паузы, либо перераспределения времени, либо снижения амбиций, либо перехода на более мягкий и часто менее доходный режим занятости. Иными словами, ребенок попадает прямо в точку карьерного бустера. Отсюда и хроническое откладывание первых рождений. Ты выбираешь карьеру, в том числе, чтобы заработать денег и уверенность для планируемого родительства.

Стоит признать, что этот фактор особенно бьет по женщинам. Т.е. мы говорим про гендерное неравенство. Рождение ребенка бьет по женской карьере сильнее всего тогда, когда карьера только набирает ход. Женщина теряет не только месяцы работы, но и темп роста дохода, опыт, шансы на продвижение и конкурентные позиции. Именно поэтому материнство в городском обществе часто откладывается: оно попадает в самый значимый момент профессиональной жизни. Проще говоря, материнство часто означает не просто выпадение из работы на несколько месяцев. Оно ломает продвижение по карьере, ослабляет темп накопления навыков и ухудшает долгосрочную доходную траекторию. Которую, еще раз, женщина связывает не с личными амбициями, как любят говорить, а с тем самым родительством. Более уверенная карьера и высокий доход нужны женщине, чтобы иметь возможность завести ребенка. Поэтому, она откладывает рождение детей, а не потому что «выбирает карьеру» в личных целях.

Для мужчин напротив картина обычно иная: во многих исследованиях фиксируется либо существенно меньшая потеря по карьере, либо даже «премия за отцовство», как бустер в карьере. То есть сам рынок труда устроен так, что для одной части семьи ребенок становится карьерным препятствием, а для другой карьерным преимуществом. И в норме мы получили бы компенсацию и баланс, но при нынешней архитектуре разводов — большая часть нагрузки ложится на «слабое звено», т.е. материнство.

Но и не стоит сводить разговор о низкой рождаемости только к карьере. К наличию дохода. В мегаполисах часто работает как раз иная логика: у человека есть работа, но она слишком требовательна, слишком нестабильна или слишком конкурентна, чтобы спокойно встроить в нее рождение ребенка. Не бедность или низкодоходность как таковые, а высокая цена выпасть из профессионального роста становится решающим фактором для отложенного родительства. В этом смысле урбанизированная семья принимает решение о детях не в упрощенной логике «есть доход — можно рожать», а в логике многоструктурного выбора: не слишком ли рано, чтобы не испортить старт карьеры; не слишком ли поздно, чтобы не сузить окно для второго и третьего ребенка; не в момент ли нестабильного рынка труда в кризис; не в момент переезда; не в момент роста предполагаемого дохода. В результате выбор откладывается снова и снова. Нет единой причины — есть сумма факторов.

Современная экономика в большом мегаполисе требует от человека биографии без пауз. Хороший работник должен быть непрерывно доступен, гибок, обучаем, мобилен и предсказуем. Но семья, особенно с маленькими детьми, устроена противоположным образом. Она требует времени, особого ритма, цикличности, эмоционального присутствия и что возможно наиболее важно — падения максимальной производительности. Т.е. «сотрудник с ребенком» менее производителен, чем без него. А это значит, что конфликт встроен в саму архитектуру мегаполисной экономики. Не ребенок «мешает» карьере в моральном смысле. Просто карьерная нагрузка плохо совместима с нормальной семейной жизнью. Это и есть одна из причин того, что даже при высокой декларируемой ценности семьи реальные репродуктивные планы постоянно сдвигаются. Работодатель не платит «семейным» выше рынка и компенсирует издержки. Скорее наоборот.

Современные исследования связывают это с ростом неопределенности и повышением требований к экономической составляющей родительства. Грубо говоря: люди хотят более высокого уровня дохода и большей уверенности, прежде чем решиться на первого ребенка. Т.е. дело даже не только в объективном уровне зарплат, а в повышении порога субъективной готовности. Чтобы перейти к родительству, нужно чувствовать, что ты уже стоишь на ногах. А в мегаполисе с его завышенными требованиями момент такого ощущения приходит все позже.

Это особенно заметно в образованных слоях, где карьера строится дольше и требует больших инвестиций в себя. Чем дольше обучение, чем выше конкуренция за хорошие позиции, чем сильнее привязка дохода к профессиональному развитию, тем выше стимул отложить рождение ребенка хотя бы до момента, когда будет пройден самый уязвимый этап. Отсюда и устойчивое смещение материнства и отцовства в более поздние возраста. В этом моменте мы опять разрушаем миф о том, будто проблема сводится к «неправильным ценностям». Например, спад рождаемости в России после середины 2010х во многом связан со снижением рождаемости первенцев у женщин моложе 30 лет. При этом для молодых поколений россиянок откладывание первого рождения до завершения образования и закрепления в жизни выглядит рациональным с медицинской и экономической точек зрения. Т.е. создание условий для реализации желаемого числа детей эффективнее, чем попытки просто «омолодить» рождаемость. Это очень сильный поворот. Он означает, что позднее рождение детей — не просто каприз городского класса, а адаптация к экономике, в которой раннее материнство или отцовство могут приводить к слишком большой «цене», которую нечем компенсировать. Иными словами, семья считывает рынок труда как среду риска. Мы вновь и вновь возвращаемся к сюжету: молодые люди не столько отказываются от семьи — сколько пытаются сначала добиться хотя бы минимальной устойчивости.

Есть и еще один важный слой этой проблемы: урбанизированная карьера требует мобильности, а ребенок ее сокращает. Молодой специалист в большом городе должен быть готов менять компанию, ездить в командировки, менять режимы работы, иногда менять город или страну, брать проекты с ненормированным графиком. Но семья с маленьким ребенком нуждается не в мобильности, а в цикличности и нуклеарности. Поэтому рождение ребенка меняет не только доход, но и свободу «времени». Человек теряет часть гибкости, а в современной городской экономике именно гибкость часто и становится ключевым конкурентным карьерным ресурсом. В этом смысле ребенок является не только финансовым, но и стратегическим обязательством.

Парадокс в том, что по мере развития экономики проблема не исчезает, а меняет форму. В бедном обществе дети часто мешают потому, что не хватает «базовых» денег. В богатом городе они мешают потому, что слишком высока цена времени. Это уже другая цивилизационная стадия. Здесь никто не говорит: «Мы не можем прокормить ребенка». Гораздо чаще звучит другое: «Мы не можем встроить детей в нашу жизнь без издержек». Поэтому городской демографический кризис — это совсем не кризис доходов. Это кризис совместимости профессиональной биографии и семейной биографии.

Отсюда и главный вывод по второму механизму. Современная урбанизированная семья рожает меньше не потому, что работа важнее детей как личный выбор. А потому, что в мегаполисе работа, статус и накопление человеческого капитала сосредоточены ровно в те годы, где раньше происходило создание семьи. Ребенок попадает в самую «дорогую» фазу жизненного цикла. И пока рынок труда, корпоративная культура и государственная политика не снижают эту цену издержек — люди будут продолжать делать то, что уже делают: откладывать, сокращать число детей и превращать рождение ребенка в решение, которое нужно (слишком долго) просчитывать.

Анализ рынка труда в РФ по модели WLMI-RU (World Labour Market Monitor & Index)

1 April 2026

Итоговый балл: 56/100
Режим: мягкое охлаждение
Короткий вердикт: рынок труда РФ остаётся жёстким по основным показателям, но уже далеко от фазы перегрева. Безработица по методологии МОТ в январе 2026 была 2,2%, а Банк России 20 марта подтверждает, что безработица остаётся на рекордных минимумах. Дефицит кадров постепенно ослабевает, а планы по найму и индексации зарплат становятся умереннее. Это еще не схлопывание и не резкое падение. Это переход от дефицитного рынка к более слабому и более выборочному спросу на труд.

Основное
Что показывает месяц:
— общий балл WLMI-RU: 56/100
— изменение к предыдущей внутренней оценке: без изменения
— главный сдвиг месяца: ослабление спроса на труд и снижение ожиданий бизнеса
— главный риск: переход от охлаждения к скрытому ухудшению через западение фактического использования труда, а не через рост безработицы, т.е. при сохранении занятости – труд используется все меньше

Формула месяца: рынок труда РФ остаётся сложным, но охлаждается через более слабый найм, более умеренные зарплатные планы и растущую неоднородность по секторам. Банк России отдельно указывает, что в будущем адаптация рынка труда скорее будет идти через динамику зарплат и степени фактического использования труда, а не через скачкообразный рост безработицы.

8 блоков WLMI

A. Demand / Спрос на труд
Оценка: 48/100
Сигнал: ухудшается
Спрос значительно слабее, чем в фазе перегрева. Банк России 20 марта отметил, что опросы показывают постепенное ослабление кадрового дефицита, а планы компаний по найму и индексации зарплат продолжат смягчаться. В февральском обзоре hh.ru рынок вышел из зимнего спада, но это был скорее сезонный отскок: активные вакансии выросли на 12% к январю, при этом год к году они были всё ещё на 27% ниже, тогда как резюме были на 42% выше. Это говорит об ослаблении спроса относительно предложения.
B. Supply / Предложение труда
Оценка: 72/100
Сигнал: без изменений
По основным данным рынок по-прежнему вязкий. Росстат показывает 2,2% безработицы по МОТ в январе 2026. В hh.ru-обзоре за февраль та же цифра формулируется как устойчивый макросигнал. Это держит весь рынок в режиме дефицитности, даже несмотря на охлаждение спроса. При этом сохраняется парадокс, что низкая безработица не означает, что рынок в равновесии.
C. Tightness & Matching / Напряжённость и подбор персонала
Оценка: 61/100
Сигнал: слегка ухудшается
На hh.ru общий индекс потребности в кадрах в феврале 2026 составил 9,8. Это не выглядит как дефицит по всей экономике, но внутри рынка есть раскол: в рознице hh-индекс был 3,3, у продавцов-консультантов 3,1, у врачей 2,2, а в IT уже 19,6 по сектору. Иначе говоря, проблема уже не просто в том, что “не хватает людей”, а в том, где именно не хватает и где избыток кандидатов растёт слишком быстро. Это означает не обвал рынка, а ухудшение механизма подбора персонал и разницу ожиданий между работодателями и работниками
D. Wages vs Productivity / Зарплаты против производительности
Оценка: 58/100
Сигнал: слегка ухудшается
ЦБ считает, что в будущем рынок должен подстраиваться через более умеренную зарплатную динамику и лучшую увязку зарплат с производительностью. В феврале hh.ru зафиксировал, что медианная предлагаемая зарплата выросла до 84,600 рублей, а ожидания соискателей остались на 80,000; предложения работодателей за месяц выросли на 3,300. Это уже не выглядит как новый виток разгона зарплат, но и не похоже на настоящее охлаждение: зарплатное давление ещё есть, просто оно стало слабее и не таким всеобщим.
E. Underutilization / Скрытая слабость
Оценка: 45/100
Сигнал: ухудшается
Это самый неприятный блок. Банк России в февральском региональном обзоре писал, что в ряде отраслей рост неполной занятости был связан с охлаждением спроса, а в мартовском обзоре есть прямые примеры перехода части компаний на неполную занятость и слабую загрузку производственных мощностей. Поэтому, раз ЦБ прямо говорит, что дальнейшая адаптация рынка труда вероятнее всего пойдет через закрытие этих дыр по «неполной занятости и загрузке», а не через скачок безработицы, то это означает, что слабость уже. Сейчас она не в цифрах по безработице, а в снижении производительности, работо-часах и гибридных формах занятости.
F. Job Quality / Качество занятости
Оценка: 50/100
Сигнал: без изменений
Жёсткого свежего федерального массива по качеству занятости на 1 апреля у нас меньше, чем хотелось бы. Поэтому здесь остаётся нейтральная оценка. Но нейтралитет не равен позитиву: если рынок адаптируется через внутреннюю ротацию, а не через безработицу, то качество занятости может ухудшаться раньше чем это будет видно в основных показателях. Это модельный вывод, опирающийся на логику ЦБ, а не на один готовый федеральный показатель.
G. Regional-Sectoral Shifts / Регионально-отраслевой сдвиг
Оценка: 52/100
Сигнал: ухудшается
Неоднородность усиливается. hh.ru показывает, что из крупных сфер в феврале число вакансий за месяц снизилось только в розничной торговле, тогда как финансы, маркетинг, IT, производство, медицина, строительство и логистика росли к январю. Одновременно Банк России в мартовском региональном обзоре фиксирует охлаждение потребления, ухудшения по непродуктовому ритейлу, ухудшение ожиданий девелоперов и более мягкий рынок труда в части регионов. Можно говорить, что структура рынка труда стала мозаичной.
H. Expectations / Ожидания
Оценка:46/100
Сигнал: ухудшается
Это один из слабейших блоков. Банк России 20 марта дал однозначную оценку: дефицит работников постепенно снижается, компании в спокойном режиме планируют набор новых сотрудников и закладывают меньшее повышение зарплат. Это можно характеризовать как сигнал поздней стадии цикла: рынок труда ещё остаётся «нагрет», но бизнес уже ведёт себя осторожнее и не ждёт, что прежний перегрев повторится.

По секторам

Ритейл и массовый линейный труд
Оценка: 43/100
Статус: на пределе
Это слабейший сегмент. hh.ru дает оценку, что только в розничной торговле число вакансий в феврале снизилось к январю, а hh-индекс по ритейлу был 3,3. Для ключевых ролей картина: продавец-консультант 3,1, администратор магазина 3,0. То есть дефицит на «низких» вакансиях ещё есть, но спрос уже не расширяется. Банк России в мартовских региональных комментариях также фиксирует охлаждение непродовольственного ритейла и слабый потребительский спрос в части регионов.

Транспорт и логистика
Оценка: 58/100
Статус: ещё держится
В феврале вакансии в транспорте и логистике выросли на 6% к январю и на 12% год к году. hh-индекс по профобласти был 10,0, а медианная предлагаемая зарплата — 124,600 рублей, одна из самых высоких среди крупных профобластей. Это означает, что сегмент ещё не сыпется. Также не выглядит перегретым, как раньше.

Строительство и недвижимость
Оценка: 55/100
Статус: охлаждается
По hh.ru строительные вакансии выросли на 14% к январю и на 15% год к году, а медианная предлагаемая зарплата была около 100,400 рублей. Но мартовские комментарии Банка России уже заметно более осторожны: спрос на новое жильё после январского рывка просел в феврале, ожидания девелоперов ухудшились, а в строительных материалах часть компаний перешла на сокращение рабочей недели. Это уже не сектор роста, а сектор замедления.

Производство и рабочий персонал
Оценка: 55/100
Статус: ещё крепкий, но с трещиной
По hh.ru производство и сервисное обслуживание выросли на 16% к январю и на 17% год к году, рабочий персонал на 10% к январю и на 20% год к году. Медианные предлагаемые зарплаты были примерно 100,000 рублей в производстве и 100,000 рублей у рабочего персонала. Но Банк России фиксирует в части индустрий сокращение рабочей недели и «перевод в отпуска». Вывод: спрос еще есть, но загрузка уже не везде полноценная.

IT / digital / белые воротнички
Оценка: 54/100
Статус: неоднородное охлаждение
На первый взгляд всё выглядит неплохо: в феврале вакансии в IT выросли на 18% к январю и на 5% год к году, в маркетинге и PR — на 26% к январю и на 3% год к году, в финансах — на 27% к январю и на 4% год к году. Но проблема здесь в другом: hh-индекс в IT 19,6, в маркетинге 23,5, в финансах 11,2. Иначе говоря, белые воротнички возвращаются к рынку работодателя, даже если сезонный отскок по вакансиям ещё виден.

Медицина / фарма / хронически дефицитные профессии
Оценка: 64/100
Статус: устойчивее рынка
Медицина держится лучше среднего. По hh.ru вакансии в медицине и фарме выросли на 14% к январю и на 6% год к году, hh-индекс профобласти был 4,1, а по роли «врач» — 2,2. Это один из самых жёстких сегментов рынка. Здесь дефицит остаётся структурным, а не циклическим.

Главные выводы месяца

1. Рынок труда РФ и не рушится, и уже не перегрет. Главный разворот идёт не через безработицу, а через более слабый найм и умеренные планы бизнеса.

2. Главная проблема теперь не «нехватка людей вообще», а нестыковка между секторами. Розница и часть «белых воротничков» остывают быстрее, тогда как медицина, часть логистики и часть производственных ролей ещё держатся в жестком дефиците.

3. Следующая стадия, если тренд продолжится — скрытое ухудшение без всплеска безработицы. То есть слабость рынка труда будет видна через перевод на удаленку, сокращение рабочих часов, переход на 3-4 дневную рабочую неделю, общие слабые ожидания и более жёсткий «рынок работодателя» по отбору, а не через красивые общие цифры по безработице или средней зарплате.

Прогноз
Горизонт 1 месяц
Вероятнее всего, общая картина не изменится: безработица останется очень низкой, но комментарии ЦБ и рыночные данные продолжат указывать мягкий спрос на работников и осторожные (заниженные) планы найма.

Горизонт 3 месяца
Наиболее вероятный сценарий — дальнейшее селективное охлаждение: ритейл, потребительский линейный найм и часть офисного персонала будут проседать быстрее среднего уровня; медицина и часть дефицитных бюджетников останутся в нынешнем цикле. Если строительный спрос после изменений в льготной ипотеке не восстановится, стройка тоже может начать заметно охлаждаться.

Финальный вывод
Рынок труда РФ на 1 апреля 2026 года – не кризисный, а в фазе охлаждения без широкого роста безработицы.

Про общественное недовольство вокруг ограничений и блокировок в Интернете

Я вижу тут два слоя. Первый, что запреты и ограничения были (всегда) и прежде. Закрывали и распускали редакции весьма популярных СМИ. От «того самого» НТВ до (запрещенных и экстремистских) Медуз, Инстаграмов и так далее. Были возмущения. Были недовольные. Были даже протесты, митинги и прочая «активность». Но всё это контролировалось и в итоге «забывалось».

Т.е. государство готово к сопротивлению, считает его допустимым и даже в чем-то рассчитывает на него. Потому что там, где много думают про запреты и ограничения Интернета — не думают о чем-то другом. Может быть и более тревожном.

Это первый слой. Контролируемого недовольства, которое пройдет и все переключатся на что-то другое.

Но есть, на мой взгляд, и второй слой — неконтролируемого сопротивления. Как я уже несколько раз писал: значительная часть Телеграм-авторов и «лидеров мнений» — подконтрольна государству (будем называть вещи своими именами). Или правильней — финансово ориентирована на государственные деньги. Так или иначе спонсируется и содержится за счет госсредств (в том числе и через рекламу от больших игроков). И вот эти игроки вместо прославления «перехода в МАХ» начали саботировать эту инициативу.

Это неоднозначный слой, поскольку: или на лицо потеря контроля над активом, т.е. АП и прочие органы контроля за «лидерами мнений» потеряли прямой контакт с теми, кого они раскрутили и кому они платили деньги все эти годы. Или же внутри самой АП и прочих органов существует мнение, что весь этот «переход на отечественные платформы» не должен состояться в том виде, который происходит сейчас.

Или (мой фаворит) всё сразу и у нас потеря контроля, саботирование перехода без гарантий сохранения бюджетов и сверху тонким слоем «отвлечение внимания населения и выпуск пара» на фоне некоторых экономических проблем.

Ситуация интересная. Давненько у нас не было такой «протестной активности» и резких формулировок в сторону властей. От тех, кто вчера критиковал любое проявление «протестной активности» и резких формулировок в строну властей. По реакции государства в самое ближайшее время мы поймем, какой слой доминирует. Но я думаю, что без арестов и публичных «громких дел» в адрес несогласных не обойтись. Или даже не так: до этого не обходилось. Почему логика государства изменится в этот раз? У меня лично нет разумного ответа. Поэтому, ждем и ожидаем.

Рубио и угрозы НАТО: еще не распад, а новая цена послушания
#перевод

Марко Рубио заявил, что Соединённые Штаты могут «пересмотреть» своё отношение к НАТО после завершения операции против Ирана, сославшись на отказ европейских союзников предоставить доступ к базам и воздушному пространству во время конфликта. «Если НАТО защищает Европу в случае нападения, но при этом не позволяет нам использовать базы, когда это нужно, это не очень хорошая договорённость», сказал он, любезно добавив, что «без Соединённых Штатов нет НАТО».

Это не анонс распада НАТО. Это переговоры о цене американского присутствия.

Трамп и Рубио угрожают выходом из Альянса не потому, что действительно хотят уйти, а потому, что хотят получить больше. Больше доступа к базам. Больше политической лояльности. Больше военных расходов. Больше закупок американского оружия. Больше послушания со стороны Европы в момент кризисов, которые не подпадают под статью 5 о взаимной обороне.

И, скорее всего, они это получат. Потому что у Европы нет внятной альтернативы, и Вашингтон это прекрасно понимает.

Достаточно посмотреть, что произошло во время войны с Ираном. Испания не просто отказала в доступе к базам, но и полностью закрыла своё воздушное пространство для американских самолётов, участвовавших в операции. Франция и Германия выступили с тщательно выверенными заявлениями, осудив ответные действия Ирана, но подчеркнуто не присоединились к ударам. Британия, как и следовало ожидать, после первоначального сопротивления сдалась и разрешила использование RAF Fairford и Диего-Гарсия.

С точки зрения Вашингтона, это неприемлемое нахлебничество. Европа хочет американской защиты по статье 5, то есть обещания, что нападение на одного члена НАТО будет рассматриваться как нападение на всех, но не хочет отвечать тем же, поддерживая американские операции за пределами этой рамки. Испания пользуется зонтиком безопасности, но закрывает своё небо? Франция выигрывает от американского ядерного сдерживания, но не помогает по Ирану? Именно такую «улицу с односторонним движением» Рубио и имеет в виду.

Но здесь ключевой момент в другом: реальный выход США из НАТО уменьшил бы американские рычаги влияния на «союзников», а не усилил бы их.

Пока Америка остаётся внутри Альянса, она контролирует всю архитектуру. Вашингтон задаёт стандарты, доминирует в логистике, обеспечивает ядерный зонтик, экспортирует основную массу передовых вооружений и навязывает союзникам политическую дисциплину. Согласно годовому отчёту НАТО за 2025 год, США по-прежнему обеспечивают примерно 60% совокупных военных расходов блока, несмотря на рост расходов Европы и Канады.

Если бы Америка действительно вышла, Европе пришлось бы строить настоящую стратегическую автономию. Не ту риторическую, о которой Брюссель любит рассуждать в аналитических бумагах, а реальную военную суверенность. Новые структуры командования, новые цепочки поставок, новые ядерные договорённости, возможно даже новые альянсы уже без американского присутствия.

Вашингтону это не нужно. Ему нужна Европа зависимая и послушная. Нынешняя конструкция даёт зависимость, но, как считают в Вашингтоне, даёт недостаточно послушания. Поэтому Трамп и Рубио сейчас просто перенастраивают условия сделки.

Это управление союзом в его самой грубой и «вассальной» форме. НАТО теперь подаётся не как «союз ценностей», а как контрактная система безопасности, где Америка открыто требует оплаты и ответных услуг. Хотите ядерный зонтик? Хотите гарантии по статье 5? Тогда ваши базы — это американские базы, когда Вашингтону это нужно. Ваше воздушное пространство это американское воздушное пространство во время операций, которые США считают необходимыми. Ваши военные бюджеты должны работать в первую очередь на американский ВПК. Точка.

Угроза Рубио звучит не как «мы уходим», а как «цена только что выросла».

И Европа, скорее всего, заплатит. Потому что альтернатива, то есть подлинная стратегическая автономия с колоссальными вложениями в независимые от США поставки, координацией между 27 государствами с разными интересами и французским ядерным арсеналом как главным средством сдерживания – всё это политически нереализуемая архитектура в сколько-нибудь разумные сроки.

Испания может один раз закрыть небо. Но если Вашингтон даст понять, что дальнейшая защита по статье 5 будет зависить от готовности открывать воздушное пространство во время будущих американских операций, долго ли Мадрид будет упорствовать?

Франция может выпускать аккуратные заявления, сохраняя дипломатическую дистанцию от американских войн. Но если эта дистанция будет стоить Парижу влияния на структуры командования НАТО или доступа к американской разведке, сохранит ли Франция свою позицию?
Британия уже показала, как работает этот шаблон: сначала сопротивление, публичные разговоры о международном праве и парламентском одобрении, а затем капитуляция, красиво оформленная как «оборонительные действия в соответствии с нашими обязательствами». Стармер сдал назад за считаные дни. Остальные европейские лидеры тоже уступят, просто тише и с более аккуратными юридическими формулировками.

Эта ситуация катастрофична для Украины. Чем сильнее США сосредотачиваются на Ближнем Востоке и чем больше ссорятся с европейскими союзниками, тем выше риск, что поддержка Киева превратится в разменную монету во внутренних западных переговорах. Если Вашингтон уже угрожает «пересмотреть» отношение к НАТО из-за доступа к базам в иранском конфликте, то европейская поддержка Украины вполне может стать следующим предметом торга.

И Россия от этого, безусловно, выигрывает. Не от формального распада НАТО, он маловероятен, а от эрозии взаимного доверия внутри блока. Европейские страны, которые не могут быть уверены в американских гарантиях. Америка, которая публично угрожает союзникам отказом от обязательств, если те не подчиняются требованиям вне статьи 5. Внутренние споры о том, где проходят границы солидарности и чем именно страны Альянса обязаны друг другу.

Чтобы ослабить НАТО, не обязательно его уничтожать. Достаточно сделать его настолько внутренне дисфункциональным, чтобы европейское планирование безопасности больше не могло рассчитывать на автоматическую поддержку США, а американские военные операции больше не могли рассчитывать на гарантированную поддержку Европы.

Заявление Рубио как раз и делает именно это – выжимает из Европы больше уступок. Это угроза, которая решает сразу несколько задач: наказать союзников, не поддержавших войну с Ираном; задать новые условия будущего сотрудничества; показать России, что сплочённость НАТО не является чем-то безусловным; и напомнить Европе, что американская защита не автоматическая, а зависит от поведения, которое Вашингтон считает правильным.

Гениальность этого подхода в том, что он работает независимо от того, собирается ли Трамп действительно выходить из НАТО. Самой угрозы уже достаточно, чтобы изменить расчёты Европы. Проще в следующий раз открыть базы, чем проверять, был ли Вашингтон серьёзен.
И именно в этом главный смысл. Не «НАТО заканчивается», а «НАТО пересобирают на более жёстких американских условиях, и если вам эти условия не нравятся, попробуйте проверить, что будет дальше».

Европа будет ворчать. Брюссель выпустит новые бумажки о стратегической автономии. Париж произнесёт очередные речи о европейском суверенитете. Берлин осторожно заметит, что, возможно, Альянс нуждается в обновлении.
А потом все заплатят новую цену. Потому что альтернатива, то есть проверить, блефует ли Америка, слишком опасна.

Рубио угрожает не разрушить НАТО. Он озвучивает, что участие в нём стало дороже.

И Европа, не имея убедительной альтернативы, продолжит платить.

Это не распад союза. Это управление союзом. Грубое, вассальное и по-своему очень эффективное.

оригинал на Substack

Ближний Восток: большой войны не будет

Моя оценка, что наземной операции США, скорее всего, не будет. Для неё нет ни политического мандата (который про финансирование), ни общественного запроса (который про рейтинги перед выборами в Конгресс), ни содержательной военно-коалиционной опоры. Поддержка войны слишком слабая. Рост цен на бензин быстро сместил «внешнюю экономику» в сторону внутренней политики. Т.е. пошло давление на американский аграрный и промышленный блок.

Поэтому базовый сценарий сейчас выглядит так. Трамп в какой-то момент объявляет, что ключевые цели достигнуты. Неважно, насколько это будет соответствовать реальности. Важно другое: Белый дом зафиксирует «ограниченный успех», свернёт активную фазу и попытается перевести всё в режим заморозки. Ормуз, вероятно, переоткроют в каком-то ограниченном формате и под какими-нибудь новыми правилами безопасности (о чем будут долгие переговоры, естественно). Иран объявит, что выстоял. США объявят, что принудили противника к сдержанности. Израиль скажет, что борьба продолжается. Все сохранят лицо. Т.е. нас ждет «пауза» перед новой эскалацией. Быть может уже не под руководством нынешних лидеров.

Есть, однако, два фактора, которые способны смешать все карты и сорвать этот сценарий «паузы».

Первый — это, конечно, Израиль. У Нетаньяху своя логика и свой режим эскалации. Израиль не собирается подстраивать свои стратегические цели под американский электоральный цикл. Напротив, для него длинная и жёсткая фаза конфликта может быть выгоднее короткой заморозки. Отсюда ускорение ударов по оружейной инфраструктуре и стремление зафиксировать максимум военного результата до любой возможной паузы. В этом сейчас и есть главное расхождение по подходам: Трампу нужна управляемая «пауза», которую он объявит «победой», а Израилю нужна более длинная кампания с полноценным участием США. Но мне кажется, что «Израилю нечем играть», выражаясь вордингом соседнего конфликта.

Второй фактор — удар Ирана, который невозможно будет проигнорировать. Пока потери американской стороны остаются в политически терпимом диапазоне, поэтому у Белого дома сохраняется пространство для манёвра. Но если последует атака с десятками погибших американцев, то шанс на паузу улетучится. Тогда Трамп будет вынужден отвечать жёстче, даже если стратегически ему это невыгодно. Иран, судя по всему, это понимает. В этом и состоит парадокс текущего момента: Тегерану нужно отвечать достаточно сильно и активно, чтобы не выглядеть сломленным, но не настолько, чтобы окончательно лишить Вашингтон возможности остановиться.

Мой прогноз остаётся прежним: ограниченная эскалация с политически оформленным выходом к середине апреля. Не триумф. Не капитуляция. Не новая большая война. Скорее управляемый (кстати в том числе внешними игроками) выход на заморозку, после которой каждая сторона объявит себя победителем для внутреннего потребления.

Демография в кризисе

Шесть механизмов, влияющих на тренд поздней и малодетной городской семьи
Первый механизм: почему ребенок в городе становится слишком дорогим проектом

Как я уже обозначил прежде, одна из основных причин падения рождаемости в мегаполисе не в исчезновении желания иметь детей, а в том, что в городской экономике ребенок обходится слишком дорого.

Причем дорого не только в смысле «чека», как набор трат на еду, одежду, секции, медицину и школу. Он дорог как жизненная конструкция. Ребенок требует жилья большей площади, устойчивого режима и графика жизни, запаса времени (свободного для работы и личного развития), уменьшения мобильности, как фактора образа жизни и, главное, большей финансовой подушки на годы вперед.

Поэтому мегаполис производит странный эффект: он дает больше возможностей, но одновременно делает многодетность в нем существенно дороже. Именно в этом противоречии и есть первый большой демографический механизм.

Начать нужно с того, что сразу убрать одну весьма популярную иллюзию. Говорить, что «в городе ведь есть все условия для семьи», можно только в самом абстрактном смысле. Да, в крупном городе выше предложение жилья, лучше медицина, больше школ, кружков, сервисов и вакансий. Но демография работает не на уровне «красивой картинки» в презентациях, а на уровне доступности. Важно не то, существует ли жилье и инфраструктура вообще. Важно, а доступно ли семье жилье такого размера, качества и расположения, которое совместимо не с одним ребенком, а с двумя-тремя.
Именно поэтому фраза «в городах жилья много» сама по себе ничего не объясняет. В мегаполисе действительно много квадратных метров как товара. Но гораздо меньше устраивающего большую семью жилья как доступного социального и инфраструктурного ресурса.

Доступных однокомнатных и студий может быть сколько угодно. Для статистики это предложение. Для семьи с двумя детьми это не самый лучший вариант. Городская застройка, особенно в дорогих и экономически активных агломерациях, прекрасно обслуживает одинокого специалиста, молодую пару без детей или семью с одним ребенком. Но как только речь заходит о втором и тем более третьем ребенке, резко меняется требуемый объем пространства, растут транспортные издержки, требования к району, школе, безопасности, расстоянию до работы и помощи родственников. В этот момент «доступное жилье» внезапно оказывается либо слишком малометражным, либо слишком далеко от карьеры, либо слишком дорогим по цене.

Отсюда и парадокс урбанизации. Чем более развит и удобен мегаполис, тем выше стандарт минимально приемлемой жизни для семьи. В условно бедной среде люди могут заводить детей в условиях тесноты и перегрузки просто потому, что общая норма ниже и выбора меньше. В богатом городе действует обратная логика: уровень требований растет. Семья уже не готова считать приемлемой ту же тесноту, тот же износ инфраструктуры (как в регионах), ту же неблагополучность. Не потому, что люди стали капризнее, а потому, что сам город воспитывает иной стандарт. Он делает качество жизни и качество среды — важной частью повседневности. В результате многодетность в мегаполисе начинает конкурировать не только с доходом, но и с представлением об адекватной жизни.

Хорошее исследование 2025 года из Нидерландов показывает этот механизм достаточно предметно. Рост цен на жилье там напрямую связан со снижением рождаемости, причем особенно заметно это бьет по арендаторам и молодым людям, которым труднее войти в собственность. Авторы делают прозрачный вывод, что рост цен на жилье снижает вероятность рождений у арендаторов, затрудняет переход к владению жильем и, вероятно, вносит основной вклад в снижение рождаемости после 2010 года у более молодых когорт. Для первых рождений эффект особенно заметен: дорогой рынок жилья мешает самому входу в родительство.

Это важная деталь. Жилищная проблема бьет не только по третьему ребенку, как часто это звучит у наших политиков. Она бьет уже по первому. Дорогой городской рынок удлиняет путь к самостоятельности, сдвигает «уход» от родителей, тормозит формирование устойчивого партнерства и заставляет откладывать семейность и родительство до момента, когда появится хоть сколько-нибудь осязаемое ощущение почвы под ногами.
А когда первый ребенок появляется позже, второй и третий автоматически становятся намного труднее чисто по организационной и возрастной логике. То есть жилье действует не только как прямой барьер, но и как механизм демографического сдвига всего жизненного цикла.

UNFPA в докладе 2025 года формулирует тот же вывод на глобальном уровне. Почти каждый пятый взрослый репродуктивного возраста считает, что не сможет иметь желаемое число детей, а в числе ключевых причин названы именно высокая стоимость родительства, жилищные проблемы, нестабильность занятости и тревога за будущее. Это важно, потому что убирает из дискурса (ленивый) тезис о том, будто современный человек просто не хочет детей. Во многих случаях он хочет ребенка, но не может встроить его в городскую экономику без слишком больших издержек.

Но проблема шире одного только жилья. У ребенка в городе есть еще и огромные косвенные издержки. Самая недооцененная из них — потеря мобильности. Ребенок делает семью менее гибкой в выборе района, работы, режима дня и даже формата досуга. Бездетная городская пара может жить в любом районе в центре или далеко от центра, менять районы, чтобы подстроить их под требования карьеры, брать рискованные проекты, пользоваться маленьким пространством как временным решением. Семья с двумя детьми так не может. Ей нужен более длинный горизонт планирования, более стабильный карьерный маршрут, более надежная инфраструктура «вокруг гнезда» и минимум прав на ошибку. Это резко повышает стоимость (и экономическую, и психологическую) любого решения. Не только финансы сегодня, но и стратегический путь по накоплениям.

В этом смысле город действительно оказывается «слишком развит» для многодетной семьи, но это надо понимать правильно. Не в том смысле, что развитость сама по себе вредна. А в том, что развитый мегаполис предлагает слишком дорогие хорошие условия. Он создает такую планку качества среды, при которой многодетность требует уже не просто желания и любви к детям, а можно сказать управленческого ресурса: нужно больше денег, больше жилищных метров, больше координации внутри семьи и карьеры, больше времени (на всё) и больше поддержки. Многодетность перестает быть естественным расширением семьи и становится проектом повышенной сложности.

Российские данные и оценки про это же. ВЦИОМ в 2025 году показал, что, по мнению россиян, главные причины, по которым молодежь не спешит создавать семью, прежде всего экономические: финансовые вызовы назвали 71%, жилищные проблемы — 24%, а свое жилье 49% респондентов считают ключом к улучшению демографической ситуации. Сам ВЦИОМ формулирует это достаточно откровенно: создание семьи и рождение детей перестают быть естественным этапом жизни и требуют, чтобы сложились несколько базовых условий.

Это не академический анализ демографии, но как социологический индикатор это очень показательно: даже массовое сознание считывает «жилищный вопрос» не как второстепенный фон «на вырост», а как часть изначального решения о семье.

Но не всё так просто. Жилье не равно дети. Из российской экспертной среды особенно можно выделить позицию Лилии Овчаровой. Она прямо предупреждает, что улучшение жилищных условий само по себе не стоит считать надежным инструментом повышения рождаемости. Более того, семьи с доходами ниже среднего, которые берут ипотеку после рождения первого ребенка, могут корректировать свои репродуктивные планы и откладывать следующие рождения до погашения кредита. Это очень важная мысль. Она означает, что даже когда жилье формально становится доступнее через ипотеку, оно нередко покупается ценой демографической паузы. То есть рынок как будто решает проблему семьи, но одновременно создает новый тормоз для ее развития в пользу последующий рождений.

Есть и более широкий российский контекст. Исследование ВШЭ по факторам рождаемости в России показывает, что проживание в сельской местности связано с большей вероятностью рождения детей, а работающие женщины с высшим образованием могут не успевать реализовать свои репродуктивные планы. Авторы прямо пишут о необходимости более гибких условий труда. Это хорошо сочетается с городской логикой: в крупном городе ребенок обходится не только дороже в рублях, но и дороже в упущенных возможностях. Чем выше цена времени и плотнее профессиональная траектория, тем тяжелее семье решиться на расширение.

Поэтому главный вывод по первому механизму звучит так. Город не убирает семейную мотивацию. Он меняет экономику семьи. Он делает ребенка дорогим не как объект потребления, а как форму организации жизни. Именно здесь трещит по швам слишком наивный тезис, будто «в мегаполисе все есть, значит, и рожать должно быть проще». Нет. В мегаполисе больше благ, но и цена их многодетного использования выше. Жилье доступно как рынок, но часто недоступно как семейный вариант. Инфраструктуры много, но она дорогая. Возможностей больше, но и потери от выпадения из карьеры серьезнее.

В итоге урбанизированная семья начинает считать не столько деньги и доходы, сколько возможности по улучшению жилищных условий, нагрузку по времени, по мобильности, по устойчивости союза и по издержкам от будущих ограничений. И как только все это складывается в единую формулу многодетности, то второй и третий ребенок становятся непосильным экономико-пространственным вызовом.

Российская молодёжь уезжает из мегаполисов обратно к родителям, чтобы «жить, а не выживать». Всё больше молодых специалистов отказываются от тренда на достигаторство в пользу спокойных условий в родных городах. Въезд в ЦФО по работе уменьшился на 12,9% за три года.

© Baza

Господа, все эти разговоры о том, что российская молодёжь якобы массово отказывается от “достигаторства” и выбирает спокойную жизнь в родных городах, звучат очень красиво, но слишком сильно упрощают картину. На самом деле, здесь куда меньше «новой идеологии» и куда больше старой (но не доброй) материальной экономики.

Молодые люди не перестали желать успеха, денег, карьеры и самостоятельности. Они перестали верить, что переезд в мегаполис всё это даёт. Вот в чём суть. Формула нулевых, в которой “все едут в столицу” и там более-менее доступный рынок аренды, растущие зарплаты с низких грейдов, с постепенным ростом по карьере — эта формула работала в конкретный исторический момент. Она была завязана на растущем ВВП, расширяющимся рынке труда и работающую социальных лифтов. Т.е. были примеры, что усилия «на переезд» — окупятся. Где-то с 2014 года и начала падения реальных доходов, сужения рынка труда и общей вязкости экономического роста — примеров стало всё меньше.

Поэтому сегодняшняя история не про внезапный поколенческий бунт против амбиций. Она про то, что цена начала взрослой самостоятельной жизни резко возросла, а гарантии результата стали призрачными. Жильё в больших городах дорогое. Аренда съедает значительную часть дохода. Базовые бытовые расходы выше. Конкуренция выше. Психологическая нагрузка выше. А карьерный выигрыш уже далеко не всегда такой, чтобы оправдывать весь этот набор. Особенно если речь идёт не о топовых позициях на рынке, а о вполне обычных молодых специалистах.

Т.е. разговоры в духе «поколение Z выбирает баланс, а не карьеру» часто подменяют причину красивым описанием следствия. Да, язык баланса, заботы о себе и отказа от токсичных карьерных планов действительно стал популярнее. Но очень часто за этим стоит не культурная революция, а то, что человек посчитал расходы и понял, что жить одному в Москве, Петербурге или другом дорогом центре без внешней поддержки становится слишком тяжело. Еще раз, он не идеологически отверг успех, а успех в текущем моменте стал слишком дорогим и слишком призрачным.

Причём это не только российская история. Это общий мировой тренд. Во многих странах молодые люди дольше живут с родителями, позже съезжают, чаще возвращаются домой после учёбы или первой работы и куда осторожнее относятся к переезду в дорогие мегаполисы. Италия, Великобритания, Франция, Австралия. И везде попытка объяснить это исключительно «новыми ценностями нового поколения» выглядит слишком романтизированной. Потому что базовый двигатель почти везде один и тот же: стоимость самостоятельной жизни выросла быстрее, чем способность молодого человека её потянуть без потери качества жизни и без постоянного ощущения, что он просто выживает. Да, в нулевые было тоже самое. И переезжая в Москву ты был с ощущением «низшей ступени». Но было ощущение лифта наверх, что твои усилия оправдываются. Сейчас ушло это ощущение. Кейсы вокруг тебя.

Из зумеров часто пытаются сделать поколение, которому якобы неинтересны достижения, статус, деньги и карьера. Это довольно удобный миф. Политически выигрышный. Он позволяет не говорить о том, что проблема не в мотивации, а в инфраструктуре взрослой жизни. Не в том, что молодые люди “разленились”, а в том, что «прикладывать усилия нет смысла». Проще сказать, что они мягкотелые, чем признать: многие из них не могут повторить траекторию прежних поколений на тех же условиях из-за проблем в экономике. Да, иногда могут, но слишком дорогой ценой. Выгорания.

Это особенно заметно в тех профессиях, где появилась удалённая работа. IT, дизайн, маркетинг, медиа, часть креативного сектора. Здесь дело не в отказе от карьеры как таковой. Наоборот. Удалёнка позволяет сохранить доход, проекты и профессиональную идентичность, но не платить мегаполису «дань» в виде аренды, завышенной стоимости жизни и стрессов большого города. Т.е. у нас не отказ от успеха, а рационализация маршрута к нему. Не “мне ничего не нужно”, а “я не хочу платить за символический столичный статус по завышенной цене”. И это уже не только про зумеров, как поколения, а скорее и больше про «достигаторов-миллениалов».

Отдельно наверное стоит сказать, что есть российская специфика в том, что идеология столичного успеха в нулевые была особенно сильной. Москва воспринималась не просто как большой город, а как главный вход в современную жизнь. Туда ехали из СССР и девяностых, если хотите. Ехали за деньгами, за культурой, за статусом карьеры, за престижем, за ощущением исторического движения. Но вся эта идеологическая мишура хорошо работают только тогда, когда экономика способна её обслуживать. Когда рынок труда и доходы населения уже не дают большинству (не важно какого возраста) достаточного роста, то мишура начинает раздражать. Что мы и считываем с молодого поколения. Раздражение от «погони за деньгами», «карьеры» и «статусом». Но причина в том, что это никакого (экономического) исторического движения нет. Точнее есть, но не совсем вверх. Хорошо если горизонтально. Хорошо, когда хотя бы сохранение дохода и баланс.

В общем, тезис о том, что молодёжь «больше не хочет в достигаторство», на мой взгляд, ложный. Она хочет. Очень даже. Поэтому и рефлексирует. Просто старый «маршрут к достижениям» стал невозможен. А новый пока не сформулирован. И поэтому человек остаётся с родителями дольше, уезжает обратно в родной город или вообще не спешит в мегаполис. Это всё далеко не всегда признак нового мировоззрения. Очень часто это просто экономический фактор и социальный тупик. Иногда вынужденный, иногда вполне осознанный и разумный, но в любом случае куда более приземлённый, чем любят рассказывать психологи и особенно HR-эксперты.

Для государство это нужно считывать не как торжество новой антидостигаторской этики, а как кризис прежней модели социальной мобильности. Экономический и инфраструктурный. Молодёжь не отказалась от успеха. Она перестала верить в прежний путь, где ты тратишь много сил на мегаполис и он дает тебе что-то в ответ. Не дает. Все занято прошлыми поколениями или закрытыми вакансиями. Все съедает инфляция при росте общих потребностей.

Вот диагноз, а не «психология изменилась».

Женщина должна сама принимать решение об аборте, исходя из собственной ситуации — это самый правильный подход, — заявил спикер Госдумы Вячеслав Володин.

Стоит отдельно заметить, что в Госдуме почти всегда адекватно относились к этой теме. Я как-то приводил цитаты Бадма Николаевича Башанкаева, заместителя руководителя Комитета Государственной думы по охране здоровья, в которых он говорил примерно тоже, что сегодня господин Володин.

Это всё хорошо. И Дума — молодец! К Вячеславу Викторовичу Володину за этот созыв были вопросы. Но будет верным сказать, что не по ключевым темам. Удалось ему сдержать хайп многих депутатов и не дать Думе распоясаться. Мне кажется, что итог (который уже вот-вот) созыва в том, что большие вопросы решались в пользу россиян. В сторону умеренности, которая и требуется в наше непростое время.

Про аборты у меня на канале огромное количество материалов. Были циклы, подкасты, резонансные посты. Большая (до сих пор) проблема России. Требуется внимание со стороны государства, но не через запреты. Это также очевидно.

Аборт, на мой скромный взгляд, это показатель адекватности состояния общества. Как социальный маркер. У нас тренд с девяностых на снижение. Многократное снижение уровня абортов. Рекордное в истории развитых стран. Как и рост уровня жизни, как и развитие социальных институтов, медицинских услуг и так далее. Стало лучше жить и пошли вниз аборты. Но работы еще много-много.

Опять же не пристегиваю сюда количество детей. Аборт и демография — это разное. На пиковых значениях абортов в РФ — была высокая (относительно сегодняшнего дня) рождаемость. Аборт — это социальный фактор. Даже значительная часть медицинских абортов — это социальный фактор среды и образа жизни потенциальной матери. Надо работать с тем, чтобы женщины сохраняли беременность. Надо работать с тем, чтобы женщины имели возможность планировать зачатия на своих условиях.

Сто тысячный разный повторю: намерение иметь детей есть у большинства россиянок. Нам нужно работать над возможностями. Не над идеологией, а над экономикой и социальной архитектурой. Всё в порядке с традиционными семьями в РФ. О всем важном россиянки знают. У них уверенности в доходе нет. Нет мужчины. Нет садика. Нет инфраструктуры. Нет жилья.

Демография стабилизируется, когда мы определим будущее России и дадим женщинам уверенность в завтрашнем дне. Пока дефициты, скачки курса, сокращения — рождаемость будет падать. И кстати аборты могут начать подрастать и терять тренд на снижение. К этому также нужно быть готовым.

Надо делать Россию лучше и всё. Не запрещать, а созидать! Сокращать неравенство. Стоить садики. Снижать ставку по ипотеки (без льгот). Стабилизировать рынок труда. И работать-работать-работать над качеством социальной инфраструктуры. Особенно в регионах. Вот — демография.

Про цены на нефть и что ждать России
(вопрос-ответ)

Россия сейчас действительно хорошо зарабатывает на нефти?
Да, очевидно, что при высоких текущих ценах Россия зарабатывает лучше, чем при более дешёвой нефти. Для бюджета это крайне важно, потому что нефтегазовые доходы по-прежнему остаются одной из главных доходных частей. Но тут обязательная оговорка, что высокие цены сегодня не гарантируют высокий и устойчивый доход завтра. Высокая цена пока остается геополитической, а не структурной.

Почему нельзя просто сказать: «нефть дорогая, значит у России всё прекрасно»?
Потому что цена глобальная нефти для РФ только часть уравнения. Есть еще: скидки на российскую нефть, есть курс рубля (в котором факторы инфляции), есть объем экспорта, есть санкции, есть логистика и стоимость обхода санкций, есть общее состояние мировой экономики.
Т.е. дорогая нефть сама по себе большой плюс, но системный фактор всё еще не позитивный.

Почему Минфин тогда говорит о том, что можно не сокращать расходы бюджета?
Потому что при росте нефтегазовых доходов давление на бюджет ослабевает. Если в бюджете (за март-апрель) будет больше денег, то у правительства появляется аргумент, что не нужно прямо сейчас ужесточать бюджетную политику. Это абсолютно понятная логика — пока цены держатся, то можно отложить неприятные (со своими не позитивными последствиями) решения.

Значит ли это, что Россия уверена в дорогой нефти до 2027 года?
Нет. Вот как раз уверенности на большой горизонт нет. Скорее наоборот: нынешний рост нефти выглядит как геополитический скачок, а не как «новая норма» и длинный тренд. Такие всплески могут держаться месяцы и даже кварталы, но далеко не всегда переживают год и более.

Какие здесь главные факторы неопределённости?
Их несколько. (1) Геополитика. Мы понимаем, что рост вызван локальным кризисом на Ближнем Востоке. И цена зависит от «фактора войны». Резкий рост может перейти в откат в зависимости от ситуации. Что мы уже наблюдали.
(2) Глобальный спрос. Если дорогая нефть в долгую начнёт тормозить мировую экономику, то общий спрос ослабнет.
(3) Китай+Индия. Если их промышленность и потребление будут замедляться, это ударит по закупке российской нефти.
(4) Действия крупных производителей. Если ОПЕК+ или другие игроки адаптируются, то рынок может очень быстро стабилизироваться в сторону коррекции цены.

А Китай действительно может начать покупать меньше нефти?
Да, это вполне реальный риск. Китай не бесконечный потребитель сырья. Если у него замедляется экономика, слабеет экспорт, хуже внутренний спрос или падает промышленная активность, то потребление нефти тоже может расти слабее или вообще тормозиться. И это для России неприятно, потому что Китай — один из ключевых внешних покупателей.

То есть дорогая нефть на длинной дистанции может сама по себе ударить по России?
Парадоксально, но да. В коротком горизонте дорогая нефть помогает России. В более длинном горизонте слишком дорогая нефть может ударить по глобальному спросу, разогнать инфляцию, ухудшить рост мировой экономики и в итоге обрушить саму же цену до неприятного минимума с трендом «на годы». Нефтяной рынок часто работает именно такими циклами.

На каком горизонте можно быть более-менее уверенным в выгоде для России?
Самый адекватный ответ на эту минуту такой:
— 1-3 месяца: да, высокая нефть скорее помогает России.
— до конца 2026 года: уже средняя уверенность, слишком много неизвестных.
— до первого квартала 2027 года: уверенность минимальная, не выше той, что была до кризиса на Ближнем Востоке.
— сказать, что нефть будет высокой «долго и надёжно»: нет основания.
Какой главный вывод прямо сейчас?
Высокая нефть сейчас — это значительный бонус для России, но нет основания считать, что до 2027 года для РФ гарантирован комфортный нефтяной цикл с высокими доходами.
Т.е. верный тезис не "Бюджет хорошо зарабатывает и всё под контролем", а "Россия временно выигрывает от дорогой нефти, но рынок остаётся нестабильным и слишком зависимым от внешних факторов".

Война, у которой и не было хорошего сценария

Мы слишком часто совершаем одну и ту же ошибку. Мы продолжаем исходить из того, что современные политики являются некими рациональными игроками в (старом) стратегическом смысле: теми, кто оценивает издержки, формулирует достижимые цели, ранжирует риски и только потом действует.

Нет.

По-хорошему, мы должны были осознать перемены еще после цепочки провалов, протянувшейся от Ирака к Афганистану, а затем и ко всей эпохе перманентного кризиса наших дней. Но многие продолжали держаться за старое, потому что язык политики по-прежнему выглядел внешне рациональным. Лидеры говорили о демократии, сдерживании, архитектуре безопасности, стабилизации, «порядке, основанном на правилах». Форма оставалась дисциплинированной даже тогда, когда содержание было откровенно глупым.

Но всё изменилось. Не так, чтобы вдруг откуда то появилась иррациональность. Она была всегда, но вот сама имитация рациональности стала сбоить. Трамп не изобрел хаос, но он перестал притворяться и стал устраивать его в открытую. Он показал, что политический лидер может быть прямолинейным, противоречивым, импульсивным и стратегически безрассудным.

И теперь мы живем уже внутри последствий этих перемен.

Конфликт вокруг Ирана- здесь и не существовало рационального итога. Не было никакой изящной стратегической линии, которая обещала бы управляемую эскалацию и геополитический выигрыш для США. Были только плохие варианты, за которыми следовали еще худшие.

К концу марта 2026 года противостояние уже превратилось в полноценный военный кризис, а не ограниченную операцию. И не могло быть иначе. Когда политический лидер находится под давлением внутренних скандалов, репутационных проблем, конфликтов в Конгрессе и тревожных показателей на рынке, открывать еще одну ближневосточную войну — это не про решение проблемы. Это даже не «отвод внимания» в старом, политически адекватном смысле слова. Новая война не вытесняет прежние проблемы. Она ложится поверх них. Усиливает их. У тебя остаются все старые больные точки, и к ним добавляется еще и Иран. Нагрузка растет. Система становится менее управляемой. Хаос множится. Пространство для рационального отступления становится всё меньше.

Именно поэтому старая геополитическая модель анализа через “рационального актора” больше не работает. Она принимает риторику за стратегию. Слышит связные формулировки и автоматически предполагает адекватное поведение. Но современная политика все чаще устроена наоборот: импульс, тщеславие, паника, институционное давление, медийный театр или… просто ошибка, за которую не спросят. А уже потом под это всё отдельно подбирается рационально звучащее объяснение. «Искусство» современной политики во втором, а не в том, чтобы не допускать первое.

В этом смысле нынешний ближневосточный кризис не исключение, а продолжение. Ирак нам уже продавали как стратегию. Афганистан продавали как стратегию. Оба проекта были завернуты в благородные «демократические абстракции», и оба со временем показали страшную пустоту в сути: огромная сила против слабых целей и полное отсутствие серьезного долгосрочного политического планирования.

Сегодня язык стал грубее по форме, но сам рисунок прежний. США вновь выдают ультиматумы за контроль. Снова насилие продают как восстановление порядка. И снова никто не может внятно объяснить, как вообще выглядит успех и достижение конечных целей.

Вот наша точка. Мы живем в эпохе, где причины подгоняются задним числом под уже совершенные ошибки. Опасность ситуации не только в войне. Опасность в самой политике, которая за ней стоит. Система, неспособная снимать давление иначе, чем через его умножение — будет производить все новые кризисы. Правящий класс, который больше не отличает эффектное действие от эффективного, будет продолжать воевать не ради результата, а ради «медийного наполнения».

Современная политика стала слишком перформативной, слишком реактивной и неспособной адекватно оценивать себя и других.

Это очень очень опасная ситуация. Для всех.