Подгорнов.Экспертиза

Цифровое здравоохранение в России пытается перейти от разрозненных сервисов к единым ИИ-контурам. Главная проблема 2026 года — технологический хаос: врачи работают в разных интерфейсах, данные дублируются по несколько раз, системы не «видят» друг с друга.

Ингосстрах в конце 2025 года запустил экосистему для бесшовного обмена данными между клиниками-партнерами, страховой компанией и пациентами. Решение автоматизирует передачу миллионов гарантийных писем по ДМС, которые раньше обрабатывались вручную — секретари клиник звонили в страховую, страховая отправляла письма по факсу или email, клиника вносила данные в свою систему. Теперь это происходит автоматически.

Параллельно компания встраивает ИИ в страховые процессы и работу собственной сети клиник, заявляя о строгом соблюдении ФЗ-152 — закона о персональных данных.

В условиях дефицита IT-кадров приоритет отрасли сместился: не внедрять новые платформы, а объединять существующие в общую архитектуру. Это позволяет клиникам снизить нагрузку на персонал и зависимость от множества внешних подрядчиков.

Российская медицина застряла в положении, когда каждая больница, каждая страховая, каждый регистратор работают в своей системе. Врач открывает пять программ за один прием: региональную МИС, федеральную ЕГИСЗ, систему страховой, электронную карту клиники, внутренний документооборот. На переключение между интерфейсами уходит время, которое могло бы пойти на пациента.

Автоматизация гарантийных писем — это действительно важное место. По ДМС каждый визит к врачу требует подтверждения от страховой. Раньше это означало: пациент звонит в страховую или клинику, клиника запрашивает гарантийное письмо, страховая проверяет полис, отправляет письмо, клиника получает, вносит в систему. На это уходили часы, иногда дни. Если процесс автоматизирован через API — это секунды.

Ингосстрах решает проблему внутри своей экосистемы — для своих клиник и своих застрахованных. Но это не меняет ситуацию для остальной медицины. Пациент с полисом ОМС или ДМС другой страховой всё так же столкнется с теми же разрозненными системами.

Для реального прорыва нужна национальная платформа обмена медицинскими данными с едиными стандартами, обязательными для всех участников рынка. Пока каждый игрок строит свою экосистему, проблема фрагментации не решается — она просто перемещается с уровня отдельных клиник на уровень корпоративных экосистем.

Итак, США, в лице Министра финансов, «разрешают» Индии закупать российскую нефть. На 30 дней. Якобы, чтобы стабилизировать мировые цены.

Политики из Вашингтона в очередной раз попадают в реальность многополярного мира. Большой мировой экосистемы, где Белый дом уже давно не гегемон, не арбитр и даже не диспетчер процессов. Не «США разрешили Индии», а глобальный рынок и география продиктовали Индии новые условия закупки российской нефти.

Мир давно (и успешно) не американоцентричный. Глобальная экономика — это не односоставной механизм с рубильником на Уолл-Стрит. Формально Вашингтон еще пытается говорить на языке разрешений и исключений, но фактура и результативная часть давно не в пользу «гегемонии США». Всё, что может Америка прямо сейчас — это (1) ломать систему в некоторых узлах, (2) перенастраивать и контролировать отдельные фрагменты общей системы.

Два рычага влияния США на глобальную экономику. Сломать что-то в отдельных узлах — например торговлю РФ и ЕС. Санкционный режим для РФ и Запада. Но и то с оговорками, что РФ торгует и с ЕС, и с США, и получает «санкционные товары». При этом это просто узел, который РФ обходит через свою «азиатскую голову», т.е. используя другие узлы. США не может запретить Китаю и Индии вести торговлю с РФ. Факт. Четыре года жестких санкций, которые дали минимальный эффект при максималистких заявлениях.

Второй рычаг — контроль фрагментов. Тактика Китая. Скупать (завоевывать) элементы глобальной системы и контролировать их, видоизменяя под свои нужды. Венесуэла — подходит как пример. Ну или в чем-то старые связи с ЕС, которые можно назвать «скупленными» в поствоенном варианте восстановления Европы и Британии. Тогда еще вложились, а сейчас продолжают контролировать и оказывать ключевое влияние.

Вот, это «глобальная» роль США. При этом замах всё еще на «доллар», а удар на «цент».

Это последовательное принятие для Вашингтона реальности. Были санкции против РФ. Четыре года (а правильней считать 10+ лет) безуспешного «удушения» российской экономики. Были санкции против того же Ирана, когда декады изоляции, но Тегеран выживает. Были «торговые войны» с Китаем. Попытки указать на место Индии. Получилось, по сути, только держать под контролем бустер экономики ЕС. Тут американцы умело использовали свое влияние на «фрагменте», и экономика ЕС и Британии не мешала американской. Сдавала позиции ради удержания позиций США. Похожее можно описать и про Японию. Там тоже период спада был во многом вызван зависимостью от доллара.

И так будет продолжаться пока США не признают (-ся себе), что они далеко не «самая горячая» страна. Они (при всем уважении к эллинам) большая Греция в десятых, которой нужно сокращать расходы и что-то делать с долгами. США, чтобы выжить и перестроиться, нужна декада «без амбиций». Сдержанных трат и отсутствия внешних катаклизмов. Без глобальных кризисов.

При этом главный страх США, что за это время «противники усилятся» — не аргумент. Давно. Противники усилятся «при любых обстоятельствах». США не может сдерживать многополярное развитие. Вашингтон может только удерживать в медийном пространстве тезис про «амбициозность». Что США еще могут и что-то значат.

Но фактуры давно нет. И такие вот твиты и признания — это очередные подтверждения.

Сто дней войны
Война в Иране может продлиться до сентября, пишет Politico.

______
В самом начале было четыре недели. Именно столько Трамп отводил на иранскую кампанию. Обещал, что всё будет быстро, сокрушительно и с «великим» результатом. Но теперь Центральное командование США запрашивает у Пентагона дополнительный разведывательный персонал минимум на сто дней, а вероятно — до сентября. Назовем вещи своими именами — это признание, что никакой адекватной стратегии не было.

Politico подтверждает, что команда Трампа «не полностью предвидела масштабные последствия войны, которую она начала». Первый запрос на расширение разведывательного присутствия, всего через несколько недель после начала операции, говорит сам за себя. Разведку наращивают не тогда, когда всё идёт по плану. А когда… тебя атакуют.

Операция, которую планировали как «точечная», рискует стать затяжной, ресурсоёмкой и с открытым горизонтом. Сто дней — это уже другая война. Не демонстрация «сокрушительной мощи», а кампания с логистикой, ротацией и накапливающимися потерями. И с вопросом, который рано или поздно зазвучит в открытую: а что именно является победой и как она выглядит?

Здесь начинается самое интересное.
Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте вдруг заговорил о коллективной обороне и солидарности альянса. Слова дипломатически обтекаемые, но контекст понятен. Война, которая растягивается до сентября, перестаёт быть американо-израильской операцией и начинает требовать коалиционной рамки.

Трамп, который строил весь свой ближневосточный курс на демонстративном превосходстве Америки, теперь заинтересован в том, чтобы обратиться за помощью к союзникам. Долгая война в одиночку политически и логистически дороже, чем долгая война под натовским флагом.

Возможно уже скоро мы увидим запуск бюрократического процесса «большой ближневосточной кампании» под флагом НАТО. Через Конгресс, через структуры альянса, через постепенное переформатирование операции из «американской инициативы» в «коллективный ответ на угрозу». У европейских лидеров, которые сейчас демонстративно держатся в стороне, внутри собственных стран нет консенсуса по иранской войне — электорат против и экономика летит вниз. Но зато рады «оружейники» и для спонсируемых ими политиков есть удобная конструкция: «мы воюем не потому что хотим агрессии, а потому что защищаем НАТО». Пятая статья как «демократическое» алиби.

Это старая схема, отработанная ещё в Афганистане/Ираке. Во многом и на Украине. Американцы создают прецендент войны, НАТО его институционализирует, европейцы получают возможность участвовать, не беря на себя политическую ответственность за «агрессию».

Момент в том, что эта конструкция работает при наличии двух условий: относительно быстрых успехов «на земле» и хотя бы минимального общественного согласия внутри союзных стран. Ни того, ни другого сейчас нет. Иран держится. Американские военные несут потери от дронов. Goldman Sachs делает прогноз на рецессию в мировой экономике из-за роста цены на нефть и газ. Европейцы смотрят на эти прогнозы и понимают, что им достанется больше всего. Сентябрь — это ещё шесть месяцев инфляции, роста цен и политического давления на всех участников.
Втянуть союзников в долгую войну бюрократически возможно. Удержать их там будет значительно сложнее.

Трамп начинал эту кампанию как демонстрацию американской мощи и самодостаточности. Теперь логика событий толкает его к тому, от чего он демонстративно отказывался — к коалиции и институционной внешней политики. Ирония в том, что архитектура атлантизма, которую он так старательно расшатывал, может оказаться единственным инструментом, способным вытащить его из ближневосточного капкана.

Четыре недели превращаются в сто дней. Сто дней могут стать «к концу года». И дальше горизонт может и вовсе не закрыться.

Мэр Москвы Сергей Собянин принял решение сократить на 15% число государственных гражданских служащих органов исполнительной власти города Москвы и работников отдельных подведомственных учреждений, выполняющих управленческие функции.

Я писал об этом в прошлом году, и сейчас могу только повторить: решение Собянина сократить 15% управленческого аппарата — разумное и давно назревшее.
Да, формальный повод — замедление роста доходов бюджета: плюс два процента вместо запланированных шести с половиной. Но за этой бюджетной фактурой стоит нечто более важное — выбор логики развития города. И этот выбор показателен.

Москва последовательно движется в сторону модели мегаполиса «вверх», а не «в стороны». Не экспансия на пустыри Подмосковья, не бесконечное строительство новых районов на периферии с нулевой инфраструктурой, а работа внутри имеющейся: обновление, уплотнение, повышение качества того, что уже существует. Это правильная стратегия для города, который давно перерос формат горизонтальной застройки.

Мегаполис XXI века — это мегаполис высотности и плотности. Не в смысле бездумного строительства башен, а в смысле интенсивного, а не экстенсивного развития. Инфраструктура должна обновляться и оптимизироваться внутри уже сложившихся районов, а не тянуться километрами в область вслед за очередным ЖК-гетто без метро и поликлиник.

Сокращение управленческого аппарата при сохранении социальных услуг в полном объёме — это именно та расстановка приоритетов, которую стоит приветствовать. Чиновников будет меньше, а сервис попытаются оптимизировать до прежних стандартов. Очень разумно. Можно было и не ждать «подсказки» от дефицита бюджета и кадрового кризиса.

США проигрывают Ирану

В военной стратегии существует базовое правило, которое все знают, но раз за разом игнорируют: легко начать и тяжело закончить. Ещё тяжелее — объяснить, зачем начинал, если не закончил так, как обещал.
США сейчас находятся именно в этой точке.

Противник, которого уже победили

Иран ведь противник, которого методично душат десятилетиями. Санкции (сокрушительные, многослойные и т.п.) должны были превратить его экономику в руины, а военный потенциал снизить до минимума. Параллельно прошлая «успешная атака» по Ирану привела к тому, что был уничтожен весь ядерный потенциал. Полный разгром. Окончательный. Не подлежащий восстановлению.

Это было не так давно. В прошлом году. Но видимо под санкциями так хорошо, что Иран успел снова стать угрозой — настолько серьёзной, что потребовалась новая военная кампания. Когда страну «окончательно побеждают» дважды за календарный год, то это что-то говорит про качество американских победных реляций. Капсом, как говорится.

Один против всех

Нынешняя кампания велась в условиях, которые должны были гарантировать быстрый результат. На стороне США — технологическое превосходство, финансовые ресурсы и боеспособная армия Израиля, чья эффективность не вызывала сомнений. На стороне Ирана — страна под многолетними санкциями, с изношенной экономикой, без формальных союзников, без коалиции, без внешней поддержки, сопоставимой с американской. Еще и с клубком внутренних проблем и протестов.
Но Иран выстоял.

Не победил в классическом смысле. Но выстоял, а в асимметричном конфликте это и есть победа. Когда сверхдержава с союзником не добивается заявленных целей против изолированного противника — это не ничья. Это поражение нарратива, который предшествовал войне.
Иранские дроны продолжают лететь точно в цели. Американская военная инфраструктура несёт потери. Сбивать их нечем в достаточном количестве — и это не детали логистики, это симптом стратегического просчёта.

Союзники, которые не пришли

Вашингтон при Трампе сделал принципиальную ставку на американоцентризм. Никаких громоздких коалиций, никакого натовского комитета по согласованию, никакой зависимости от европейских партнёров с их неудобными вопросами. США — альфа. Самая мощная, самая решительная, самая самодостаточная держава на планете.

Союзники это поняли… и деликатно остались в стороне.

Ни совместной наземной операции, ни морской блокады, ни полноценного коалиционного участия. Европа, занятая собственной оборонной риторикой, не торопится вписываться в ближневосточную авантюру с неясными целями и ещё более неясным выходом. Даже те, кто традиционно следовал за Вашингтоном, на этот раз предпочли роль наблюдателей.

Американоцентризм как доктрина прекрасно работает при быстрых победах. При затяжных кампаниях она показывает пределы даже американской мощи.

Два выхода и оба плохие

Сейчас перед администрацией США стоит выбор, без хороших вариантов. Выбирать приходиться из «менее болезненных».
Первый путь — назначить себе победу. Объявить, что цели достигнуты, ядерная программа Ирана нейтрализована, угроза устранена. Т.е. как уже было с тем же Ираном. И с предсказуемым сроком годности результата. Американское общество, уставшее от войны и раздражённое ростом цен на топливо, возможно, примет эту версию. Но не проголосует за неё на выборах.

Второй путь — сослаться на экономику, союзников и «изменившиеся обстоятельства», тихо отступить от максималистских целей и переформатировать присутствие в регионе. Это честнее, но политически токсично — особенно для администрации, которая строила свой образ на альфа-победах.

Оба пути ведут к одному итогу: США выходят из этого конфликта с меньшим глобальным весом и авторитетом, чем если бы просто в нем не участвовали.

Самая горячая — и самая безуспешная

Трамп хотел сделать Америку снова великой — в том числе демонстративно, через силу, через решительность, через готовность бить первой. Ближний Восток должен был стать витриной этой доктрины. Но реальная картинка получилась другой.

Страна, которая атаковала изолированного противника имея у себя в коалиции сильнейшую армию в регионе — и не добивается заявленных целей. Страна, чьи военные несут потери от дронов, которые нечем сбивать. Страна, чьи союзники не пришли. Страна, которой предстоит либо переписать историю задним числом, либо признать, что вся их «горячесть» — это умение писать твиты капсом.

Легко начать. Тяжело закончить. Ещё тяжелее — объяснить всем, зачем это было.

Кризис в Персидском заливе и иллюзия европейской энергонезависимости

Крупнейший в мире газовый терминал Рас-Лаффан остановлен. Катарское месторождение North Field, один из крупнейший источников энергоресурсов на планете, не работает. Цены на газ выросли на 50-70% за сутки.

Европа (и Британия, и континентальный ЕС) после многих лет риторики о диверсификации энергопоставок и стратегической автономии обнаруживает, что все эти планы не значат ничего, когда приходит реальный кризис.

Это должен был быть момент проверки. Не теоретический сценарий для правительственных планировщиков, а конкретная ситуация, когда поставки из Залива нарушаются, цены взлетают, а европейская экономика сталкивается с очередным энергошоком едва оправившись от предыдущего.
Именно для этого строилась стратегия энергодиверсификации. Зелёная энергетика, расширение ядерных мощностей, снижение зависимости от внешних углеводородных рынков — вся политическая риторика была для того, чтобы при остановке Рас-Лаффана или угрозах в Ормузе — Европа могла продолжать функционировать благодаря устойчивым внутренним источникам.

Правда для этих источников нет инфраструктуры. Оказывает для их постройки… нужна энергия и ресурсы.

Оптовые цены на газ пока ниже пиков 2022 года — это правда. Но они выросли на 50% за день именно потому, что и Британия, и ЕС остаются фундаментально зависимы от тех же глобальных энергорынков, от которых должны были диверсифицироваться. Все миллиарды, вложенные в возобновляемые источники, все плановые документы и цели по углеродной нейтральности, все правительственные заявления об энергобезопасности — ничто из этого не защищает от происходящего в Персидском заливе прямо сейчас.

Ответ правительств? Новые планы. Новые проекции на 2030-е годы. Новые обязательства о будущей энергонезависимости, которая обязательно будет достигнута к удобно отдалённой дате, когда нынешние политики уже не будут нести ответственность за сегодняшние провалы.

Но проверка не в 2030-м. Проверка сейчас. Катарский газ не поставляется. Танкеры со сжиженным природным газом не могут безопасно пройти Ормуз. Производство удобрений зависит от этого газа. Производство пластмасс зависит от этих нефтехимикатов. Композитные материалы для авиации и промышленности — всё это завязано на углеводороды, от которых Европа якобы снижала зависимость.

Реальная ситуация: если после десятилетия строительства энергонезависимости кризис в Заливе всё ещё угрожает экономике, значит, никакой независимости не построено. Построена видимость независимости — пресс-релизы о ветропарках, объявления о ядерных реакторах, обещания зелёных инвестиций. Но инфраструктуры нет. Мощностей нет. Реальной защиты от глобальных энергошоков, которая обещалась, нет.

Северное море истощается. Ядерные мощности остаются недостаточными несмотря на десятилетия обещаний. Возобновляемая генерация зависит от погоды и не имеет достаточных систем хранения. А сетевая инфраструктура для реальной энергонезависимости в масштабе больших стран? Всё ещё в основном теоретическая.

Европа в 2026 году функционально настолько же зависима от углеводородов Залива, как и в 2016-м или 2006-м. Возможно, зависимость чуть более диверсифицирована, чуть более хеджирована возобновляемыми источниками и поставками СПГ из разных регионов. Но когда крупнейшее газовое месторождение планеты останавливается, Европа всё равно получает удар. Цены всё равно взлетают. Экономическая стабильность всё ещё зависит от событий в регионе за тысячи километров, на которые европейские политики не имеют никакого влияния.

Вопрос: а стоило ли тогда отказываться от российского газа? Он стал риторическим уже давно. Просто очередное (и явно не последнее) подтверждение стратегической ошибки стран ЕС и Британии.

Спецпосланник США Стив Уиткофф заявил, что американская сторона потеряла надежду на заключение мирного соглашения с Тегераном к концу второго раунда переговоров.

По словам Уиткоффа, на первой встрече иранские переговорщики заявили, что располагают 460 кг урана, обогащенного до 60%, чего достаточно для создания 11 ядерных боезарядов. «Они гордились тем, что им удалось обойти все протоколы контроля»,— сказал спецпосланник в эфире Fox News.

Стив Уиткофф добавил, что Вашингтон предлагал Ирану свернуть ракетную программу, отказаться от поддержки доверенных сил, ликвидировать флот и прекратить обогащение урана. Однако уже к концу второго раунда переговоров стало ясно, что «это невозможно». Третья встреча, по его словам, была «последней попыткой» и не принесла результатов.

__________

Логика США (или скажем шире Западного мира) по отношению к ядерной программе Ирана — схожа с логикой «расширения НАТО». Есть право (сильного) на свои действия и есть роль (слабого) на принятие любых действий сильного.

Мотивация Ирана по ядерной программе — зеркальная. У кого-то в регионе есть ядерное оружие и кто-то открыто заявляет, что Иран в его мусульманской конфигурации не должен существовать. Первопричина, как говорится.

Т.е. если бы Иран продолжал программу при отказе Израиля (и других стран) от применения и обладания ядерным оружием, то, да — Иран не пошел на сделку. Сделку, как компромисс и сближение позиций, а не как смирение с «правом сильного».

Это штрих, к переговорам с США.

США не допускают «ядерного распространения», чтобы за столом переговоров с ними не сидели «равные». Чтобы можно было реализовывать преимущество (надо бы в кавычки, судя по последним событиям) в Томагавках. Чтобы, если что — применить ядерное оружие для смирения противника. «Спасения своих солдат», как это было в 1945.

У кого больше ракет. Кто лучше воюет. У кого «Орешник». Мир особо не изменился. Сила на силу, а не разум на разум.
Хотя, создать «Орешник» — это огромное усилие «разума», как большой научной и инженерной умственной работы.

Но, хотел бы, чтобы не только этим человечество занималось. С другой стороны, не удивительно, что президент не верящий в вакцины — развязывает военную гонку, а не двигает мир в прогресс и развитие витальных технологий.

Это не гонка вооружений, а «гонка обещаний»

Эмманюэль Макрон объявил (https://t.me/kommersant/102513) об увеличении числа боеголовок в ядерном арсенале Франции, запуске программы разработки гиперзвуковых ракет и (примечательная деталь) об отказе впредь раскрывать данные о размерах арсенала. К новой «продвинутой ядерной доктрине» Парижа готовы присоединиться Великобритания, Германия, Польша, Нидерланды, Бельгия, Греция, Швеция и Дания.
Звучит внушительно. На бумаге.

Проблема в том, что между торжественным объявлением и реальным производством боеголовок лежит пропасть, которую не перепрыгнуть на одном политическом энтузиазме. Франция конечно ядерная держава с историей и компетенциями, это факт. Но её оборонно-промышленный комплекс работает не на военной экономике, а на экономике мирного времени с хроническим дефицитом бюджета. Расширение ядерного арсенала — это не политическое решение, это годы загрузки производственных мощностей, набора специалистов, финансирования смежных программ.
Гиперзвуковые ракеты — отдельная история. Россия и Китай вложили в это направление десятилетия и десятки миллиардов. США до сих пор догоняют. Франция объявляет о «запуске программы разработок» — то есть речь идёт о начале пути.

Отказ делиться данными об арсенале — единственный шаг, который можно реализовать прямо сейчас и бесплатно. Что, вероятно, не случайность.

Точнее всего происходящее описывается не как гонка вооружений, а как гонка обещаний и планирования бюджетов. Европейские столицы наперебой декларируют готовность к новой оборонной реальности — и это политически актуально, это меняет риторику и, возможно, со временем изменит приоритеты расходов. Но между строкой в бюджетной резолюции и реальной боеголовкой — несколько электоральных циклов, несколько смен правительств и несколько экономических кризисов.

Макрон умеет в пассаж, который выглядит как стратегия. Вопрос в том, найдётся ли у Франции — и у Европы в целом — политическая воля и промышленная база, чтобы превратить этот жест в нечто большее, чем красивую пресс-конференцию. Ответ, я думаю, очевиден.

Пока что европейский ядерный зонтик существует преимущественно в PowerPoint.

Итак, про Иран, про США, про Ближний Восток, про Россию, про Китай и т.д.
(вопрос-ответ)

Что реально является целью ударов США и Израиля: ядерная программа, смена режима или контроль над регионом?

Да.
Цель «всё сразу», но приоритеты расставлены так: сначала обезглавливание и паралич власти, затем деградация (ядерно-ракетного) военного контура и уже через это, как следующий шаг: перекройка регионального баланса под схему “Израиль доминирует, Залив торгует, США администрируют и продают”.

Где проходит “красная линия” для Ирана: Ормуз, базы США или «мягкие цели» в третьих странах?

Задача Ирана — затянуть конфликт. Выдержать первые недели и увести конфликт в «войну на истощение». Иран — это крупная рыба. Большая территория. Большое население. Большое производство. Ирану нужно «экономить» ответные удары. Главная задача — продолжить сопротивления и оказывать давление на дистанции, а не нанести максимальный ответный удар.

Почему переговоры всё чаще выглядят как прелюдия к удару, а не как альтернатива войне?

Сделка — это сложно. Даже «простая» сделка в стиле Трампа — это сложно. Силовая акция политически «продается» лучше. Вторая причина: институт доверия «деконструирован». Европа выступает «за» Трампа после того, как сделала решительную ставку на Харрис. Это не про доверие, а про «силу». У Трампа сила и ему улыбаются. Не будет силы — сожрут. Поэтому, в логике «кругом враги и нет друзей» — силовой вариант самый адекватный, как и урок «своим» и тем более, как аргумент для «чужих».

Сколько у Трампа есть времени действовать без Конгресса и чем реально может ответить Конгресс кроме “возмущения”?

У него есть 60 дней с момента ввода начала операции (после 48-часового уведомления)+ ещё до 30 дней на «завершение», если Конгресс не дал санкцию. То есть практически до 90 дней. Если сильно упрется, то Конгресс может протащить «power of the purse», т.е. управление бюджетными средствами, как бы отрезать финансирование операции. Но это будет сложно собрать по голосам, учитывая нынешнюю конфигурацию в пользу Республиканцев.

США втягиваются в войну “по плану” или это попытка быстро закрыть проблему до того, как она (ядерная программа) стала системной угрозой?

В том и дело, что США совершают очередную «ближневосточную ошибку» пытаясь «быстро закрыть проблему», но закрывают её методами, которые делают конфликт системным.

Логика удара «шоковая»: обезглавить, выбить военный потенциал и вынудить к капитуляции до того, как начнётся затяжная война. При этом в закрытых брифингах Конгрессу Пентагон, по данным Reuters, не показал признаков неизбежной иранской атаки по США и «ядерной агрессии» (привет будущие слушания в Конгрессе). Т.е. это больше «окно возможностей» в борьбе за ресурсы. Переустроить регион сейчас (же), а не дать Ирану усилиться еще больше. Внешняя оболочка будет про ядерный потенциал и тиранию, но в реальности — это война за доминирования США-Израиля в регионе. Плановая. Ошибка в том, что доминировать в колониально-захватническом режиме в 21 веке невозможно. Масштаб сопротивления слишком велик. США втягивается в очередной Афганистан/Ирак.

Европа и Британия в этой истории союзники по инерции или уже соучастники с собственными интересами?

Два стула.
Первый, что США и Израиль побеждают в «быстрой войне». И тогда имеют стратегический и финансовый контроль над одним из самых богатых регионов мира. Тут нужно будет «улыбаться и хвалить». Поэтому, Иран — тирания, а Трамп несет «демократию».

Второй, что США попадают в воронку конфликта и вязнут в затяжной кампании. Это уже новый «оборонный бюджет» и возможность поучаствовать в длительном противостоянии. Коалиционный формат «большой войны». Опять же с перспективами участия в переделе.

Оба стула подразумевают, что придется балансировать с внутренним сопротивлением конфликту. Рейтинги поддержки ударов США — низкие. Еще хуже дела будут обстоять с непосредственным участиям Европы и Британии в этом конфликте (войне). Поэтому, выбираются осторожные формулировки про «защиту региона» от иранской агрессии. Тут тоже своя выгода, потому что«выпуск пара» мусульманской улицы и переход напряжения с внутренних проблем на внешние — это то, что нужно многим странам ЕС и особенно Британии.

Что может сделать Россия практически: ПВО, ракеты, разведданные, дипломатия или её влияние переоценено?

Россия может помочь точечно, но не «перевернуть стол». Практически: ускоренные поставки ПВО ближнего радиуса, запчасти/боеприпасы, возможно, ограниченные ракеты и БПЛА + плюс разведданные/РЭБ. Дипломатически Москва предлагает посредничество, но конечно будет избегать прямого столкновения с США.

Москве нет смысла втягиваться в конфликт. Ближневосточный контур не приоритет для Кремля. Когда есть возможность, то Москва расширяет свое влияние в регионе. Когда издержки велики — сокращает. Витальный контур для РФ — это СНГ+ и «расширение НАТО», а не Иран.

Почему Китай одновременно главный заложник этой войны (нефть, цены, контроль за инфраструктурой) и главный потенциальный выгодоприобретатель (ослабление США)?

Китай в минусе, потому что война бьёт по его «кровеносной системе»: КНР покупает львиную долю экспортируемой иранской нефти, а любые риски в Ормузе мгновенно превращаются в рост цены, страховок и сбои поставок в Азию.

Но Китай и потенциальный выгодоприобретатель, потому что затяжной кризис уменьшает ресурсы США, но еще более важно — повышает ценность китайской «спокойной» дипломатии, расширяя пространство для торга с Заливом и другими «растущими экономиками».

Т.е. США продолжает «контролировать через силу» тратя на это огромные ресурсы, а Китай гнуть линию «выгодной торговли» лишь иногда «сокращая прибыль». Даже если США заберет Ближний Восток, то у Китая будут другие «спокойные гавани», которые США придется атаковать ради контроля. В итоге, где-то США проиграет и сломается, в итоге США «потратят больше», что даст Китаю возможность компенсировать издержки и сложить общий «баланс потер» в свою пользу.

Мудро.

Про новую эскалацию вокруг Ирана

Что дальше?

Читается как локальная операция Израиля, которой США (Трамп) помогают, но не учувствуют. Если всё пойдет плохо, то Трамп как бы не при чем, а это всё «агрессивный Израиль». А если пойдет хорошо, то конечно Вашингтон всё и придумал.

Под хорошо видимо стоит понимать «быструю» операцию. Неделя-две и бОльшая часть военных объектов Ирана — уничтожены. А сам Иран — меняет режим. Это максималистская цель.
Что-то среднее будет, если режим устоит, но «картинка будет красивая». Т.е. ракеты полетят в нужные цели и без особых «ответных ударов». Можно заявить (как в прошлый раз), что все нужные объекты были уничтожены.
И плохой вариант — Тегеран дает отпор и может держаться. Конфликт затягивается и перерастается в полноценную (многомесячную) военную кампанию.

Все три варианта на столе. Посмотрим.

Про Телеграм vs MAX

Поймите меня правильно, но это же Фейсбук десятых, когда «мочили» Дождь, Медузу, разгоняли Афишу (все иноагенты и экстремисты).

Такой же был вой храбрых в белых пальто.

Я и тогда это говорил, и скажу сейчас: Интересы государства важнее канала Холмогорова. И даже важнее самого Холмогорова.

Если за четыре года вы не поняли, почему есть россияне, которые под дроны и пули уходят, а не, о боже, придется писать в MAX, то…

Авторы, которые четыре года обслуживали повестку мобилизации вокруг «суверенитета» и «национальных ценностей», вдруг решили всё это дело саботировать, когда самим нужно было сделать очередной шаг к будущему России.

Я воспринимаю MAX — как эволюцию. Не закрывается Телеграм и пустота, а опыт Телеграма переходит в MAX, чтобы там получилось еще лучше.

Там будет без серверов в Дубае. Там будет без «свободы». Там будет Россия. Какая она будет — определять нам самим и нашим трудом.

АвтоВАЗ в глубоком кризисе: протекционистские меры не принесли ожидаемого результата

АвтоВАЗ переживает худший период за последние двадцать лет — несмотря на беспрецедентный объём государственной поддержки отрасли. Начало 2026 года оказалось для компании хуже собственных прогнозов, признал директор по продажам Дмитрий Костромин.
«Без креативных идей этот рынок, наверное, не вытянуть», — заявил он, констатировав, что прежние инструменты стимулирования спроса исчерпали свой потенциал.

Между тем именно в интересах поддержки отечественного автопроизводителя государство последовательно вводило меры, существенно ограничивающие конкуренцию: утилизационный сбор на иностранные автомобили был повышен до заградительных значений, импортные пошлины на ввоз иномарок значительно выросли, а объём прямых субсидий АвтоВАЗу был увеличен.

Совокупный эффект этих мер, однако, не обеспечил компании ожидаемого роста. Сложившаяся ситуация ставит закономерный вопрос: протекционизм способен устранить конкурента с рынка, но не способен автоматически сформировать платёжеспособный спрос или повысить привлекательность продукта. АвтоВАЗ получил тепличные условия и при этом продолжает терять позиции, что свидетельствует о проблемах структурного характера, которые административными барьерами не решаются.

Почта — это золотой актив, а не рудимент.

Вопрос в администрировании. Причем с самого верха. Нужно разделить социальную услугу и коммерческую. И на основе социальной услуги — формулировать коммерческую.

Важное «но» — коммерческая должны существовать в реальной конкуренции, а не использовать админресурс социальной услуги и монополизировать рынок.

Т.е. если у почты есть «последняя миля» как логистическая обязанность по социалке — это должно быть просто преимуществом, а не ограничением для других. Можно доставить и письмо, уведомление, посылку по «социальному», и доставку по «коммерческому». Два в одном.

Просто разные финансовые потоки. Минимум по социальному. Отдельный прозрачный бюджет через госфинансирование. И отдельное коммерческое направление, где конкуренция с другими доставщиками, банками или какие еще услуги будут у Почты. Не госбанк и госПВЗ, а социалка — отдельно, а реальный бизнес — отдельно.

На этой административной петле всё и строится. Как сочетать управление гос и бизнес внутри одной компании. Конечно, хочется приоритизировать гос и брать оттуда бюджеты, но в реальном бизнесе это приведет к тому, что сейчас есть у Почты РФ — потеря качества и конкурентной привлекательности.

Такие гибриды со знаком плюс у нас есть. Сбер — это гос с социальной нагрузкой, но и банк в реальной конкуренции. Т.е. Почте просто нужны менеджеры уровня Грефа и его команды. Нужна менеджерская и управленческая компетенции.

В этом смысле также нужна адекватная политика по разделению государства и бизнеса. Никакой протекции (кумовства, простите) по линии чиновничества, а поиск менеджера из реального сектора, который бы справился с социальной услугой.

Цикл: Зачем России ИИ?

Государство и крупный бизнес вкладывают в ИИ миллиарды не из любви к новым технологиям, а за конкретный результат. Этот цикл из пяти материалов показывает, что именно можно купить за эти деньги: от политического контроля до роста производительности в экономике.

V. Большой бизнес и ИИ: национальные чемпионы, платформы и новая рента

Крупный бизнес в России внедряет ИИ не из любопытства, а ради трёх вполне прагматичных целей: снизить издержки, удержать рынок и защитить данные. В 2026–2030 годах ИИ становится для корпораций тем, чем в предыдущие эпохи было внедрение логистики, цифровой экосистемы и завязанной на ней финансовой инфраструктуры. Т.е. источником устойчивого роста, который можно масштабировать.

Первый слой мотивации внедрения ИИ — это экономический эффект, но с поправкой на реальность РФ. Период восторженных надежд сменился стадией, когда в компаниях просчитывают реальную экономику внедрения и проверяют устойчивость решений, а не только запускают демо-проекты. Это означает: с 2026 года ИИ в больших корпорациях проходит классический фильтр финансового директора. Если проект не снижает стоимость операций, не ускоряет цикл или не снижает потери от ошибок и мошенничества, то его закрывают.

В этой логике неудивительно, что спрос крупных компаний толкает рынок генеративного ИИ вверх; оценка роста до порядка десятков миллиардов рублей по итогам 2025 года фигурирует в отраслевых обзорах и деловой прессе. Запрос идет на качество, а не «наличие».

Второй слой мотивации — это внедрение и контроль платформы. Для бизнеса важно не просто «пользоваться ИИ», а встроить его в собственный технологический стек: корпоративные ассистенты, поиск по внутренним базам, автоматизация контакт-центров, генерация документации, поддержка разработки. Здесь успех ждет тех, у кого есть три ресурса: данные, инфраструктура и каналы дистрибуции. Поэтому крупнейшие игроки разворачивают ИИ как сервис: например, Yandex предлагает YandexGPT для бизнеса через облачную инфраструктуру, делая ставку на тиражирование и интеграции.

Третий слой мотивации это технологический суверенитет как корпоративный риск-менеджмент. Чем больше внешних ограничений, тем ценнее локальные модели и возможность их донастройки под отраслевые данные. Показательный шаг в этой логике: Сбер публично объявлял об открытии доступа к части своих моделей, включая флагманские модели линейки GigaChat, позиционируя это как крупный open-source проект. Для рынка это сигнал: борьба идёт не только за качество модели, но и за экосистему разработчиков и компаний, которые будут строить решения «сверху» на этой базе.

Отсюда и «новая рента». В классической версии рента в цифре строилась на комиссии платформы и эффекте сети. В версии с ИИ появляется дополнительное звено: данные — модель — продукт — удержание пользователя. Кто держит данные и интерфейс, тот превращает ИИ в точку входа.

И это уже видно по темпам распространения: отраслевые исследования фиксируют, что доля крупных компаний, использующих генеративный ИИ хотя бы в одной функции, превысила 70%.
Что дальше?

«Национальные чемпионы» по ИИ в России будут расти не только за счёт технологий, но и за счёт контроля контуров внедрения — корпоративных, отраслевых, государственных. Для государства это удобно: опора на крупных операторов, понятная архитектура управления, встроенный контроль.

Для рынка риск в другом. Чем сильнее концентрация данных и моделей у нескольких игроков, тем выше зависимость целых отраслей от этих поставщиков и тем дороже переключение. ИИ превращается из технологии в инфраструктуру, а значит, в объект регулирования и торга между бизнесом и властью.